Олег Дивов
Лучший экипаж Солнечной

«Лучший экипаж Солнечной»: ЭКСМО; М.; 2002
ISBN 5‑699‑01764‑X, 5‑699‑01714‑3

Аннотация 

Боевые суда замерли на орбите. Военные астронавты победившей Земли ждут решения своей судьбы. Сначала они считались героями, потом родная планета прокляла их как безжалостных убийц. Выйдя из горнила межпланетной войны, они и не подозревали, что самые жестокие испытания еще впереди. Им надоело стрелять, но это единственное, что они умеют делать хорошо. Рано или поздно команда «К бою!» раздастся снова...

Олег Дивов
Лучший экипаж Солнечной

Они были не к месту и не ко времени.
Естественно, что они стали героями.
Принцесса Лея

От автора и Нострадамуса

Так получилось, что герои этой книги почти не говорят по‑нашему. Те немногие их слова, которые все‑таки звучат на ломаном русском, я выделил латиницей. На мой взгляд, самым разумным будет воспринимать язык «Экипажа» как очень вольный (а местами и фривольный) перевод с английского, французского и немецкого. Иногда уже по контексту можно догадаться, когда именно люди перешли на французский, чтобы подчеркнуть обращение на «ты». А употребляемые ими эпитеты, как правило, хорошо нам знакомы, поскольку английские. Конечно, отечественное сквернословие на слух куда веселее (а главное — сквернее). Признаться, концепция «переводной книги» родилась у меня именно в тот момент, когда за одной яркой сценой я вдруг разглядел всего‑то навсего тоскливое fuck you, произнесенное раз десять кряду.
Кому‑то может показаться странным, что я не перевел все без исключения англоязычные термины. Но тут автор сам загнал себя в ловушку. Дело в том, что контр‑адмирал — это при любых обстоятельствах задний адмирал, и ничего больше. А вот коммандер далеко не всегда командир, и даже куда реже командир, нежели коммандер. Спирт, который пьют герои, он и в Африке спирт. Но когда персонажи разливают нечто, обобщенно поименованное мной «самогон», то в реальности это каждый раз что‑то новенькое. Пару‑тройку слов автор, на беду свою, просто выдумал. Какая жуткая вещь мегадестроер, я догадался, только когда увидел эту штуку в бою. Признаюсь, был слегка ошарашен.
Сомнительную ценность для слабо знакомого с фантастикой читателя имеют и дорогие мне имена. Лейтенанта Хелен Рипли многие у нас знают, можно сказать, как родную. Некоторые даже в нее влюблены. В то же время с Локом фон Реем дружны не все. Короче говоря, закончив книгу, я набросал к ней именной указатель. А потом еще и небольшой словарик. И если не дают покоя вопросы, что за звери такие «круизер» и «бэттлшип», чем известен Г. Роканнон и страшен Шворц и где же в конце концов нашла приют «синагога бесплодная» — смело ныряйте в приложение[2]. Никаких секретов.
Еще меньший секрет — откуда взялась такая банальная трактовка будущего Земли. Признаюсь — не сам выдумал. Меня вообще ДЕТАЛИ нашего «завтра» волнуют мало. Основные мои претензии на этот счет укладываются во фразу «лишь бы не было войны». Те из читателей, у кого над головой хоть раз пролетала фугаска в двести кило весом, такую позицию, я думаю, в состоянии оценить. Скажу больше — прорисованное в этой книге будущее автору отвратительно. Но лучшего поля деятельности для интересных мне персонажей было просто не найти. Именно в кондовой «постхолокостной» ситуации эти характеры могли раскрыться ярче всего. Я хотел силой вырвать из них то лучшее, что они прятали где‑то в глубине души.
Поэтому, не мудрствуя лукаво, я взял за основу самую популярную на сегодня расшифровку предсказаний Нострадамуса, опубликованную в 1963 году в Кельне доктором Люстрио. Вам эта расшифровка знакома, как минимум, по газетным публикациям. Одна из самых завораживающих ее особенностей — указание (с точностью до месяца) срока, отпущенного Советской Империи. Посему наши журналисты полюбили доктора Люстрио куда больше прочих толкователей пророческих центурий и довольно мощно отрекламировали именно его труд. При этом упорно замалчивался тот факт, что если верить Нострадамусу в трактовке Люстрио, то некто Генрих Счастливый родился 21 января 1981 года, а значит, братоубийственная война в Европе, на Средиземноморье и в зоне Персидского залива, в которой Генрих победит, уже не за горами.
Эта война коснется России только краем и принесет за собой 57 лет прочного мира для всех. Но в XXII веке она начнется по новой, что особенно интересно — на той же основе: религиозной и этнической. И, судя по географии боевых действий, русским придется туго.
Осознав это, я немного поиграл с датами, слив две войны в одну и отнеся на триста лет вперед другую — ограниченный Апокалипсис, еще не смертельный, но такой, после которого жить по‑старому уже не получится. Жить нужно будет умно и расчетливо. Осторожно, чтобы не дай бог опять...
Удивительно, но смоделированное мной по указке Нострадамуса битое‑перебитое человечество, став умным, расчетливым и осторожным, снова развязало войну. Только уже межпланетную.
Эта война родила своих героев. Точнее, моих героев. Даже неприятно их так называть, потому что они терпеть не могут слово «герой». Надеюсь, вы поймете их.
Искренне ваш, Олег ДИВОВ 

Часть I
НАД ЗЕМЛЕЙ

Из одежды на дежурном навигаторе Иве Кендалл имелись только боевой спецкостюм и ниточка от тампакса. В принципе, рабочую форму военного астронавта иногда даже рекомендуется надевать на голое тело. Так можно тоньше прочувствовать, как работают усилители. Спецкостюм в какой‑то степени оружие, и эффективно пользоваться им учатся годами. Еще в спецкостюме нельзя выходить за ворота наземных баз. Иначе, вздумай ты дать кому‑нибудь в лоб, у противника отвалится голова, а тебе нужен будет протез кисти.
С пристегнутыми ботинками костюм мгновенно превращается в скафандр — стоит только надеть капюшон и опустить маску. Ботинки Ива сунула под свой пульт. Астронавты любят на работе ходить босиком. Во‑первых, пол на корабле стерильный, слегка подогретый и очень приятный на ощупь. Во‑вторых, ботинки страшно тяжелые. В‑третьих, шляться по кораблю разутым категорически запрещено.
Но когда на судне такой бардак, что за его подвижность отвечает женщина, у которой месячные начнутся с минуты на минуту, сидеть на посту можно хоть нагишом.
По сравнению с тем, что бомбардир Фокс третьего дня сломал нос старшему технику, это вообще не будет считаться за проступок.
Тем более что в сейфе малого оперативного штаба нашли канистру самогона.
И контроль отражателей барахлит.
А на дне бассейна какой‑то самородок очень реалистично нарисовал активной краской двухметровый фаллос. Краска намертво въелась в покрытие, а бассейн такой здоровый, что выбрасывается только вместе с кораблем. И замазать безобразие невозможно, потому что сквозь другой цвет активная краска мгновенно просочится, а в бассейне с радикально красным дном беззаботно плещутся только утопленники.
Под давлением таких печальных обстоятельств старпом Боровский, который еще полгода назад скорее удавился бы, чем поставил на дежурство женщину в критические дни, только сказал: «Ты, Кенди, поаккуратнее, да?» А Кенди именно одного дежурства в этом месяце не хватало для того, чтобы в платежной ведомости нарисовался лишний нолик.
Кенди‑Конфетка в списках группы F значится как мастер‑навигатор капитан‑лейтенант Иветта Кендалл. Ей тридцать лет, она стриженная под мальчика зеленоглазая блондинка и потрясающе водит корабли. На парадном кителе у нее две Летучих Медали, Офигенный Летный Крест и очень редкая для астронавта награда — Пурпурное Сердце. Это штука настолько серьезная, что острословы так и не выдумали, как ее обозвать. Дело в том, что военный астронавт редко бывает ранен. Он, как правило, сразу оказывается убит. И не столько наповал, сколько вдребезги, а то и в клочья. Потому что с дыркой в обшивке жить и воевать можно. А вот с дыркой в обшивке и дыркой в спецкостюме — это вряд ли. Это, как любит говорить адмирал Рашен, стопроцентный pizdets.
Во всей группе F кавалеров Пурпурного Сердца всего лишь трое. И все ходят на флагмане. Трехзвездный адмирал Рашен, он же командир «Тушканчика», старпом коммандер Жан‑Поль Боровский и мастер‑навигатор капитан‑лейтенант Иветта Кендалл.
Рашен получил Сердце в незапамятные времена, когда был по званию едва‑едва капитаном и гордого прозвища Рашен еще не носил. Кто‑то там в него стрелял. Ну и Рашен тоже кого‑то шлепнул. А вот Боровский и Кенди схлопотали по медали вместе, три года назад, за вторую марсианскую кампанию. В составе призовой команды вели на базу трофейный бэттлшип «Энтерпрайз» и чуть не стали жертвами диверсии. Здоровенная дура размером с Фобос неожиданно взбрыкнула и так об этот самый Фобос приложилась, что пришлось ее списать на металлолом. Боровский в момент рывка уже отстегнулся и стоял на ногах. Старпома размазало по стене, и в таранном ударе о спутник он участвовал пассивно, валяясь без сознания. А Кенди боролась за корабль до последней секунды, умудрилась‑таки перевести удар из лобового в скользящий, и все было бы ничего, но у ее кресла лопнула консоль. Три ребра Кенди оставила на краю пульта управления и тридцать зубов — в маске спецкостюма. Заработала на память шрам под левой грудью, красивые зубы за счет Адмиралтейства и медаль. И еще, говорят, сам Рашен ее на руках нес и чуть не плакал. Только из этого Кенди удовольствия не извлекла, поскольку уже отдавала концы, и явился ей некто весь белый и пушистый. Так бы он ее и увел к себе, если бы не гениальный спецкостюм и не отчаянный Рашен. Потому что спецкостюм не дал Кенди мгновенно помереть от ударной деформации. А Рашен привел «Тушканчик» к Фобосу с такими бешеными перегрузками, что у него потом вся команда еще неделю ходила пошатываясь. Кстати, сам адмирал перегрузку «держит» плохо. Не мальчик уже, сорок шесть мужику. Но пожалей он себя и опоздай минут на двадцать — была бы у Кенди другая медаль и посмертно.
А теперь и война кончилась, и дежурство можно нести босиком и без трусов, старшие офицеры лупят друг друга по морде, как сопливые курсанты, а в бассейне кто‑то член нарисовал. Адмирал уехал вниз на совещание. Единственное позитивное событие — то, что над контролем отражателей колдует новый старший техник. Очень красивый мужик по фамилии Вернер. Такое у него лицо... Кошачье. «Зовите меня просто Энди, капитан». — «А вы будете звать меня Кенди, лейтенант? Энди и Кенди. А?» — «Извините, капитан, я, кажется, допустил бестактность». — «Не берите в голову, лейтенант. Я просто хотела тонко намекнуть, что вы еще не свой на „Тушканчике“. Получилось?» — «Получилось, капитан. Принял к сведению. Не сочтите за труд, отрубите питание вот здесь». — «Запросто... Энди». — «Спасибо, капитан».
Держится как ветеран. Лет примерно тридцать пять. Мог бы быть капитаном, но всего лишь лейтенант. А на груди планка. Одна‑единственная медаль. Четвертое на «Тушканчике» Пурпурное Сердце.
Ива рассеянно перелистнула на своем терминале несколько страниц женского романа (еще одно злостное служебное нарушение) и отвернулась к большому, во всю стену, обзорному экрану. В боевой рубке экран такой, что дух захватывает. А здесь, в ходовой, просто большой.
«Тушканчик» летел над Россией. Внизу не было огней, и легендарная страна выглядела с орбиты пугающей в своей безбрежности черной дырой.
В углу Вернер одной рукой выбивал команды на «доске» мобильного терминала, а другой перебрасывал контакты. Работал он красиво и явно с удовольствием. А еще красивее было то, как при каждом повороте головы скакал у него с плеча на плечо длинный, чуть не до лопаток, коричневый хвост, схваченный на затылке резинкой с кожаным черным бантиком. Волосы у Энди просто обалденные. Блестящие и холеные. Ива невольно залюбовалась ими, с сожалением подергала себя за челку и застыла, пораженная догадкой. На «Тушканчике» все мужики по окончании войны начали отпускать такие же хвосты по моде средневековых аристократов. В знак протеста — мол, вы решили армию распустить, а мы тогда будем ходить обросшие и небритые. Но пока что хвостики у ребят были куцые. А вот Энди... Оказывается, мастер‑техник лейтенант Вернер очень давно не был в космосе. Как минимум — на боевых судах.
Ива как раз примерялась задать Вернеру какой‑нибудь хитрый провокационный вопрос, когда в ходовую рубку, шлепая босыми ногами, вошла Линда.
— Здорово, мать! — провозгласила она с порога. — Как жизнь половая?
В отличие от Ивы, Линда сейчас не дежурила, но тем не менее оказалась в трусах. Правда, больше на ней не было совершенно ничего. Вернер бросил на Линду косой взгляд, неожиданно смутился и нырнул в свою машинерию аж по пояс.
— Жизнь нормально, — ответила Ива, исподволь разглядывая Линду и прислушиваясь к странным ощущениям где‑то внутри. У Ивы не было гомосексуального опыта, и она не хотела признаться себе, что крупная и сильная белокурая Линда волнует ее. Ива вдруг представила, как эта тяжелая полная грудь с коричневыми сосками ложится ей на живот, большой жадный рот по очереди заглатывает целиком ее маленькие острые груди, сильная рука широко раздвигает колени, и властные пальцы ударом, толчком входят в нее... Чтобы отогнать видение, пришлось зажмуриться и помотать головой. Конечно, в реальности ничего подобного случиться не могло, да Ива и не особенно этого хотела. Но от Линды сейчас исходила такая мощная волна сексуальных эмоций, что не поддаться ее настроению было просто невозможно.
— Ты чего морщишься? — спросила Линда. — Нездоровится?
— Да нет, — отмахнулась Ива. — Первый день. Грудь побаливает и вообще...
— А‑а... Соболезную. Прими таблеточку.
— Да уже. Ты‑то как, подруга?
— Мне уже таблетками не поможешь, — заявила подруга. — Вниз пора. Трахаться.
Вернер, который в этот момент осторожно выползал, пятясь, из недр контрольного пульта, крепко стукнулся затылком и что‑то неразборчиво буркнул. Линда хищно уставилась на его ягодицы и машинально почесала зад.
— Ну, потерпи недельку, — сочувственно вздохнула Ива. Они были с Линдой в одной смене и через восемь дней вместе отправлялись вниз, то есть на Землю, на отдых и тренировочные курсы. В мирное время служба на кораблях группы F проходила двухнедельными циклами. Четырнадцать дней наверху, сутки на пересменку и тринадцать дней внизу. И наверху, как правило, было не до мыслей о сексе. Да и модель отношений между астронавтами исторически сложилась не та. Экипаж — семья. Братья и сестры. Все друг друга любят, берегут, разве что пылинки не сдувают. Безобразия на судах группы F стали отмечаться совсем недавно. Армия переживала глубочайший кризис, и людям приходилось нелегко.
— Через недельку как раз у меня месячные начнутся, — объяснила Линда. — Ну ладно, подруга. Вижу я, ты в порядке. Неси службу. Пойду, что ли, изнасилую кого‑нибудь... — Она крепко хлопнула Иву по плечу, цыкнула зубом в сторону притихшего в углу Вернера и, демонстративно вихляя бедрами, покинула рубку. Вернер уткнулся носом в монитор и деловито застучал по «доске». Ива любовалась его прической. Потом вдалеке Линда заорала:
"Здорово, отец! Как жизнь половая?! " Раздался хохот и звучные шлепки по голому телу.
— Насколько я знаю, на круизерах положен по штатному расписанию психолог, — неожиданно сказал, не отрываясь от работы, Вернер.
— Он только что был здесь, — ответила Ива равнодушно.
Вернер обернулся и посмотрел на Иву в легком изумлении. Ива заметила, какие у него красивые глаза, и потупилась.
— Однако! — пробурчал Вернер.
— Она с нами всю вторую марсианскую кампанию прошла, — заметила Ива. — Ей буквально цены нет. Между прочим, Линда капитан.
— Кстати, о второй марсианской, — сменил тему Вернер. — Я все хотел спросить... Откуда у вас Пурпурное Сердце, капитан?
— Воевала, — ответила Ива неожиданно сухим тоном. Ей даже стало немного стыдно. — А у вас, лейтенант?
— Болел, — отрезал Вернер и вернулся к работе. «Обиделся, — подумала Ива. — Ну и дурак». Она снова отвернулась к экрану. В поле зрения показалась чудовищная туша висящего на геостационарной орбите мегадестроера «Джон Гордон». Ярко‑белую букву F, красующуюся на его необъятном черном брюхе, с Земли можно было разглядеть в театральный бинокль. С помощью этой буквы «Гордон» выполнял значительную часть своей работы — напоминал, кто в мире хозяин. Увы, марсианские колонисты в своей безумной гордыне позабыли, что, имея бомбер над головой, лучше быть смирными и послушными. А потом их пример заразил Венеру. И тогда бомберы перестали запугивать и начали бомбить.
Маленький «Тушканчик» на фоне «Гордона» выглядел этакой блохой. Но только выглядел. Потому что на «Тушканчике» (он же «Муад‑Диб», он же «наш Махди», а то и просто «старина Пол») держал флаг командир группы F адмирал Рашен. А сам «Тушканчик» значился в реестре Адмиралтейства как круизер серии 100 «Пол Атридес».
Теоретически Рашен должен был ходить именно на «Гордоне» или на аналогичной дуре серии 105, даром что понастроили их достаточно. Но после одного прискорбного инцидента Рашен поклялся до пенсии летать на круизере, а слово его было крепко. Поэтому на «Гордоне» разместился контр‑адмирал Задница со своим раздутым штатом планировщиков, аналитиков и прочих штабных писарей. А Рашен скакал на «Тушканчике» с его тесными каютами, минимумом удобств и небольшим экипажем и ни на что не жаловался. Корабль, приспособленный ко входу в атмосферу, его вполне устраивал. Однажды такой круизер, «Лок фон Рей», спас ему жизнь. Это случилось еще в первую марсианскую кампанию, Рашен был капитаном, и на «Фон Рее» он нырнул в Юпитер.
Дежурная смена тогда проворонила врага. Тот самый злосчастный бэттлшип «Энтерпрайз», на котором Ива билась о Фобос и который хронически всю войну переходил из рук в руки, зажал «Фон Рея» на траверзе Юпитера. Обложил самоходными минами, выпустил целое крыло файтеров на перехват, отжал к поверхности и начал расстреливать. Деваться было некуда. Рашен спикировал в атмосферу и тонул в ней до тех пор, пока висящие у него на хвосте файтеры не начало плющить, как консервные банки. Месяц «Фон Рей», кряхтя и стеная, провисел в жуткой пузырящейся каше, под многократной перегрузкой и на пределе своей прочности. Корабль пытку выдержал. Но здорово поломался экипаж. Того и гляди тебя раздавит, ты лежишь в полуобморочном состоянии и едва‑едва дышишь, а где‑то наверху барражирует здоровенный бэттлшип. И так день за днем. По‑настоящему нормальными людьми из этой передряги вышли от силы десять человек, во главе, разумеется, с несгибаемым Рашеном. Тех, кто начал трогаться рассудком, доктор накачивал депрессантами и заставлял уснуть. Сам доктор на двадцать восьмые сутки застрелился, потому что медикаменты у него вышли, а психика тоже истощилась, и он решил, что больше никому здесь не нужен. А на тридцатый день «Фон Рей» всплыл, как субмарина, шарахнул «Энтерпрайзу» по отражателям и к едрене матери все их разнес. Обошел потерявшую ход махину по широкой дуге и рванул на базу. Рашен сдал в психушку экипаж, получил звание коммандера, Медаль за Наглость и новенький с иголочки «Эрик Джон Старк», систершип «Гордона». Но у Рашена после Юпитера в одночасье поседели виски. И на мегадестроер он не пошел. Потому что этот корабль мог продырявить насквозь планету земного типа, но был не в состоянии войти в сколько‑нибудь плотную атмосферу. А зачем нужны плотные атмосферы, Рашен сам уяснил и другим рассказал.
Кроме того, он совершенно не хотел бомбить сепаратистов. Основной специальностью Рашена был космический бой, он атаковал, разрушал и захватывал корабли повстанцев. А мегадестроеры работали из космоса по поверхности, не разбирая, где там внизу армия ползает, а где просто люди живут. Так что какая слава его ждет, прими он «Старка», Рашен очень точно вычислил.
И тогда начальник Рашена вице‑адмирал Кениг повысил на него голос. При свидетелях он произнес свою историческую речь, в которой раз десять кряду прозвучало «Ах ты, русский наглец». И при тех же свидетелях Рашен ему ответил. «Все правильно, — сказал он. — Не отрицаю, что я наглец. И не отрицаю, что русский. Более того, горжусь своей русской кровью. И как русский офицер, заявляю — я всегда дрался по законам чести и буду поступать так и впредь. Дайте мне хорошее судно и отправьте сбивать плохие суда. А на этой huevine ходите сами. И бомбите, сколько влезет. А если вам не нравится чье‑то происхождение, то, во‑первых, это не по уставу, а во‑вторых, просто неприлично. И впредь, господин вице‑адмирал, забудьте мое настоящее имя. Зовите просто — коммандер Рашен. Очень меня обяжете».
Кениг схватился для начала за сердце, а потом за пистолет. Рашен был в спецкостюме и как раз уже примерился треснуть начальника по голове, что кончилось бы плачевно, но тут подал голос адмирал флота, покойный Хантер.
«Отстань от парня, Гуннар, — приказал он. — Ты не прав. А вы, коммандер, встаньте смирно. В рамочках держитесь, ясно? Значит, так. Сейчас заканчивают ходовые испытания на еще одном „сотом“. Для себя готовил. А отдаю вам. Звать корабль „Пол Атридес“. Имя обязывает. На таком судне дурака валять нельзя. Так что идите и готовьтесь его принять, а заодно возьмете под начало все силы прикрытия группы F. И сколотите мне из них такое крыло, чтоб ни одна марсианская сволочь от поверхности не отлипла. И если через месяц хоть одна краснозадая посудина будет летать, я вас разжалую и посажу. Все ясно?»
«Так точно, господин адмирал флота, — отчеканил Рашен. — Разрешите доложить. Одна сволочь летать будет. Но плохо и недалеко».
«Это какая же?» — удивился Хантер.
"А «Энтерпрайз», — напомнил Рашен.
Тут Хантер заржал и смеялся долго, наливаясь краской и хлопая себя ладонями по коленям.
«Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — „Энтерпрайз“ пусть себе летает пока. Не до него. А теперь вы идите и воюйте хорошо... коммандер Рашен».
Так Рашен приобрел свое прозвище, которое приклеилось к нему накрепко. А «Энтерпрайз» доковылял до Марса только к самому концу войны и прибыл на орбиту донельзя лояльный, с запертыми в карцере офицерами и весь обляпанный демаскирующей белой краской. Некоторое время он ходил под земным флагом, его даже собирались переименовать по‑человечески. Потом решили, что судно морально устарело, отказались от капремонта и решили толкнуть на вторичном рынке. Но коммерсанты «Энтерпрайз» оплевали, потому что на корабле с такой потрепанной ходовой частью оказалось нерентабельным возить даже мусор. Тогда разоруженный бэттлшип вернули марсианам, которые умудрились‑таки его залатать и поставили новые пушки. В самом начале второй кампании «Энтерпрайз» захватила диверсионная группа землян и отогнала на Венеру. Как выяснилось, зря. Венериане провозгласили суверенитет и долго еще пугали этим кораблем Землю. Затем «Энтерпрайз» у них отбили, позорно сдали марсианам, еще какое‑то время он воевал в поясе астероидов, пока не столкнулся во второй раз с войсками Рашена и не принужден был сдаться. Оставленный повстанцами хитрый компьютерный вирус сыграл злую шутку с мастер‑навигатором Иветтой Кендалл, и на этом история «Энтерпрайза» завершилась.
«Тушканчик» прошел от «Гордона» в сотне километров, и громадная машина смерти бросила Иве на терминал дежурное ОК. Компьютер сам дал подтверждение — в смысле молодцы, несите службу, — и на этом обмен любезностями завершился. А в боевую рубку в окружении клубов сизого дыма ввалился Фокс. Изо рта у него торчала квадратная в сечении гавана внушительной длины. Под левым глазом бомбардира красовался фиолетовый синяк. И ботинки он, разумеется, где‑то позабыл.
— Привет, Конфетка! — промычал Фокс, вынул сигару изо рта и подошел к Иве вплотную. — Дай‑ка я тебя, солнышко, облизну!
Ива засмеялась, позволила Фоксу отечески чмокнуть себя в макушку и в ответ потрепала по толстой щеке. За последние несколько месяцев склонного к полноте Фокса здорово разнесло. Комбинезон на нем так и топорщился.
Должность у Фокса была «старший эксперт по огневому взаимодействию». Поэтому иначе как бомбардиром его никто не называл.
— Салют, Андрэ! Как твое самочувствие? — спросил Фокс у Вернера. Эту фразу он произнес по‑французски, чтобы подчеркнуть обращение на «ты». Ива удивленно подняла брови. Ей и в голову не приходило, что Вернера на «Тушканчике» кто‑то может давно и хорошо знать.
— Спасибо, Мишель, порядок, — бросил через плечо Вернер. — А ты почему все еще с синяком?
— Я его ношу как орден, — гордо ответил Фокс. — Ну, что там у «старика Пола» с отражателями?
— Похоже, заводской брак в одном блоке. Ничего серьезного. А тебе‑то что? Наше дело рулить, твое дело бомбить... Меньше хода — прицел четче.
— Мне до всего есть дело, — сообщил Фокс. — Я «старика Пола» люблю всем сердцем. Меня беспокоит любая мелочь. Даже то, что у нашей Линды сексуальный психоз. Конфетка, у тебя был когда‑нибудь сексуальный психоз? Кстати, ребята, какая из вас получится классная пара! Энди и Кенди!
Ива поманила Фокса пальцем и, когда тот к ней нагнулся, крепко схватила его за нос.
— Ой, де дадо! — взвыл бомбардир. — Я больше де буду!
— Так его, болтуна... — одобрил экзекуцию Вернер.
Ива отпустила нос бомбардира и ухватила Фокса за воротник, чтобы не сбежал.
— Ты откуда его знаешь, Майк? — прошипела она Фоксу на ухо.
— А что? — шепотом удивился Фокс, растирая покрасневший нос. — Энди ходил на «Фон Рее». Мы оба из первого экипажа Рашена. Только меня перед самым Юпитером загнали на переподготовку. А Энди... Видела у него планку Сердца? Вот так‑то.
— А‑а... — протянула Ива многозначительно, ничего толком не поняв.
Фокс распрямился, воткнул сигару в рот и упер руки в бока.
— На «Тушканчике» теперь просто уникальное общество, — сказал он в полный голос. — Целых четыре Пурпурных Сердца и аж двое русских. Про нас еще песни сложат. И легенды.
— А кто второй русский? — удивилась Ива.
— Да вон! — Фокс указал сигарой в сторону Вернера.
— Слушайте, Эндрю, он это серьезно? — не поверила Ива.
Вернер чем‑то звонко щелкнул, с довольным видом подбросил на ладони дефектный блок и задвинул на место контрольную панель. Небрежно швырнул блок в сумку с инструментами, уселся на кресло верхом, сложил руки на спинке и опустил на них подбородок. И посмотрел Иве прямо в глаза, да так, что она впала в окончательное замешательство.
— А почему бы и нет? — спросил он.
— А‑а... — в очередной раз сказала Ива.
— А фамилия у него такая для маскировки, — объяснил Фокс. — Чтобы не приставали.
— Трепло, — усмехнулся Вернер. — Вы не слушайте Майка, капитан. Фамилия у меня родная. Предки мои были из обрусевших немцев. И жили Вернеры в России начиная с семнадцатого века и вплоть до самой Заварухи. И потом тоже скрещивались только с чистокровными русскими. Так что я русский на сто процентов. Как адмирал Рашен.
— Кстати, у Рашена тоже имя... — заметила Ива.
— Вполне русское, — не согласился Фокс. — Алекс Успен. Чем тебе не нравится?
Вернер не удержался и прыснул.
— Что такое?! — возмутился Фокс. — Какого черта сегодня надо мной все издеваются?! Одна ненормальная, за яйца хватает, другая за нос, теперь ты еще...
— Адмирала Рашена зовут Oleg Uspensky, — сказал Вернер.
— Быть не может, — отмахнулся сигарой Фокс. — Фамилии на «ский» все еврейские. Как у нашего Жан‑Поля.
— Давайте посмотрим в штатном расписании, — предложила Ива, кладя руку на контакты своего терминала. — Секундное дело. Пока Майк и вам нос не сломал. Вы с ним поосторожнее, Эндрю. Он у нас тот еще задира.
— Ему не сломаешь, — хмыкнул Фокс и снова окутался клубами дыма. — Ну давай, не тяни, делай запрос. На что спорим?
— Не будет запроса, — сказала Ива, глядя на монитор. Левой рукой она выбила дробь на контактах, а правую сунула под пульт и вытащила ботинки.
— Ох, мама! — воскликнул Фокс. — Где моя обувь, вы, астронавты?! Никто не видел мои башмаки?! Куда же я их... — и опрометью выскочил в коридор, чуть не сбив с ног старпома Боровского.
Ива поспешно обувалась. Вернер со спокойной улыбкой смотрел, как на обзорном экране растет приближающийся адмиральский катер.
— О, Жан‑Поль! — обрадовался в коридоре Фокс. — Ты ведь еврей?!
— Ну... — хмуро ответил Боровский.
— Фамилии на «ский» все еврейские, ведь так?
— Слушай, ты, поц, — сказал Боровский. — Где твои ботинки?
— Виноват, — пробормотал Фокс и убежал по коридору.
Боровский вошел в рубку и остановился посредине, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок.
— Бар‑р‑дак! — прорычал он, ни к кому специально не обращаясь.
Вернер подобрал сумку и встал.
— Контроль отражателей в норме, — доложил он.
— А, — сказал Боровский, как будто только что заметил Вернера. — Здравствуйте, Эндрю. Хоть кто‑то здесь в состоянии за что‑то отвечать. И что там было?
— Видимо, дефектный блок. Сейчас я его протестирую на своей машине и тогда смогу дать полное заключение.
— На диверсию не похоже? — неожиданно спросил Боровский. Ива, услышав это, подпрыгнула в кресле и обернулась.
— Не похоже, — ответил Вернер, ощутимо понизив голос. — А что?
— Да так, — Боровский неопределенно шевельнул бровью. — Пришел снизу меморандум о профилактике возможного саботажа. Это, конечно, совершенно не мое дело, но если бы меня спросили... Н‑да. Вот я и спрашиваю — не похоже?
— Знаете, коммандер, — сказал Вернер без тени юмора в голосе. — По‑моему, в Адмиралтействе у кого‑то поехала крыша. А вы — рады стараться.
— Ты сам‑то когда из психушки вышел?! — окрысился Боровский.
— Да я там, может, и вовсе не был... — пробормотал Вернер обескуражено.
— А я — был, — веско сказал Боровский. — И многому там научился. Так что я всегда помню, что на «сотках» до полутора тысяч деталей, отказ каждой из которых приводит к потере боеспособности корабля. А еще я помню, что на «Тушканчике» сто человек экипажа. И все основательно тронутые. Во главе с психологом, которая только что хватала меня за яйца. Спрашивается — что ей стоит отвинтить какую‑нибудь елду на орудийной палубе и засунуть себе в...? Может, «Тушканчик» без этой елды и не развалится, но...
— Раз вы такой ответственный, подарите ей вибратор, — посоветовал Вернер.
— Да у нее этих вибраторов два ящика. Не в том дело. Ты пойми меня правильно, Эндрю. Мы с тобой здесь отвечаем за боеспособность. Только мы. Ну, еще твои пятеро шлимазлов, но с них спросу никакого. А больше никто. Ни Кенди, ни тем более этот толстожопый Фокс. Даже адмирал Рашен ни за что на «Тушканчике» не отвечает. А вот спросить они могут. И с кого? С нас. Понял? Так что давай, шевели мозгами. Тем более, ты русский.
Ива смотрела, как причаливает адмиральский катер, слушала бредовый разговор за спиной и качала головой. С Вернером она была не согласна. Крыша ехала не только у чиновников Адмиралтейства. На «Тушканчике» потихоньку сходили с ума все. Не исключая старпома Боровского.
— Слушайте, Жан‑Поль, — сказал Вернер. — Я вас понял. Все будет ОК. Только вы не расстраивайтесь так.
— Я даже твоего личного дела не видел, — вдруг сказал Боровский с непонятной тоской в голосе.
— А вам и не положено, — неожиданно жестко заметил Вернер.
— То‑то и оно... — вздохнул старпом. — Дежурный! — вдруг рявкнул он себе в воротник, туда, где торчал микрофон. — Не слышу доклада!
— У вас же наушника нет, Жан‑Поль, — сказал Вернер тихонько.
Боровский пронзил техника безумным взглядом и принялся хлопать себя по карманам в поисках наушника.
— Возьмите, — Вернер протянул старпому маленькую черную фишку. — Это мой резервный.
Боровский что‑то промычал, схватил фишку и запихнул ее в левое ухо.
— Дежурный! — заорал он.
— Что‑то случилось, Жан‑Поль? — спросил из коридора глубокий и ровный голос.
Боровский судорожно отпрыгнул с прохода и принял строевую стойку.
— Никак нет! — отрапортовал он.
— Это хорошо, — сказал адмирал Рашен. — Добрый день, Иветта. Zdravstvui, Andrey.
— Zdravstvuite, Oleg Igorevich, — сказал Вернер и почтительно склонил голову.
— Как ты здесь? — спросил Рашен, переходя на французский и протягивая Вернеру руку. — Привыкаешь? Не обижают?
— Его обидишь, — ответил за Вернера Боровский. — Он сам кого хочешь обидит до слез.
— Все нормально, драйвер, — улыбнулся Вернер, пожимая крепкую руку адмирала.
— Отражатели починил?
— Да ничего там не было, драйвер. Ерундовая потеря контакта.
— Разберешь «старика Пола» по винтику и соберешь. Ясно?
— Да, сэр.
— Коммандер Боровский тебе все обеспечит.
— Да, сэр! — хором ответили старпом и техник.
— Вопросы?
— Да, сэр, — сказал Вернер. — Коммандер Боровский обеспокоен тем, что не видел моего личного дела.
— И ничего я не обеспокоен... — пробормотал Боровский, опуская глаза.
— Пусть он лучше обеспокоится тем, что у него по кораблю голые бабы разгуливают, — сказал Рашен.
— Застрелю психопатку... — прошипел Боровский. — Застрелю и в жопу трахну.
Рашен сделал нижней челюстью жующее движение и посмотрел на старпома очень внимательно.
— А может, в обратной последовательности? — спросил он.
— Виноват, сэр, — сказал Боровский, глядя в пол. — Разрешите удалиться?
— Через полчаса зайдешь ко мне, — приказал Рашен. — И к Линде не суйся. Я с ней уже сам поговорил. Хватит с нее. Ладно, Andrey, ты работай по своему расписанию, я потом тебя найду. По местам, господа астронавты. Не развалите тут все окончательно.
Вернер и Боровский, щелкнув каблуками, скрылись в коридоре. Рашен подошел к пульту Ивы и устало повалился в кресло слева от нее.
Ива украдкой посмотрела на адмирала. Ей всегда нравилось его волевое и умное лицо. Но сейчас под глазами Рашена запали тени. И глаза эти, всегда острые, живые, а зачастую даже и злые, теперь казались мертвыми. А седая челка и серебристые виски окончательно превращали адмирала в старика. Раньше Иве всегда хотелось прикоснуться к адмиралу или хотя бы сказать ему что‑нибудь хорошее. Но развалина, которая сидела рядом сейчас, не вызывала желания приласкать ее.
— Пожалуйста, вызови Задницу, Иветта, — пробормотал адмирал, потирая ладонью глаза.
— Да, сэр. — Ива набрала команду, быстро переговорила с дежурным «Гордона», и через минуту на мониторе появилась костлявая физиономия контр‑адмирала Эссекса.
— Здравствуй, Фил, — сказал Рашен. — Ты мне нужен. Сможешь подвалить часам к семи?
— Один? — спросил Задница.
— Да. Бутылку только возьми и подваливай. Думать будем.
— А может, ты ко мне? Моя охрана у тебя на борту не поместится.
— А ты всех не бери.
— Ну, Алекс, ну чего тебе стоит...
— Фил, кончай ныть. Ты уже старый хрен, а все ломаешься, как не знаю что... Я сказал «подваливай», значит, подваливай.
— Сам ты старый хрен. Ладно, жди, — и Задница дал отбой.
— Все‑таки он действительно Задница, — заключил Рашен. — А представляешь, Иветта, ходили бы мы с тобой сейчас на «Старке». Или на том же «Гордоне». Бассейн — двадцать пять метров! Теннисный корт. Зона психологической разгрузки... Санаторий. То‑то Задница вниз не стремится. Ему и так хорошо.
— Наш кораблик самый лучший, — сказала Ива. — И сами мы классные парни и хорошие астронавты.
— Угу, — кивнул Рашен. — Только, кроме нас, этого почему‑то никто не понимает. Да и сами мы, честно говоря... Слушай, детка, ты мне доложить ничего не хочешь?
— А что докладывать, сэр? — удивилась Ива.
— Воин, службою живущий, читай Устав на сон грядущий, — продекламировал Рашен. — И утром, ото сна восстав, читай внимательно Устав... А я ведь, кажется, целый адмирал...
— Можно вопрос, драйвер? — спросила Ива, игнорируя намек.
— Хоть восемь. Но сначала ты мне скажешь, что положено. Что тебе, жалко? Уважь старика.
— Господин адмирал, за время вашего отсутствия происшествий не случилось. Дежурный навигатор капитан‑лейтенант Кендалл, сэр, — лениво пробубнила Ива. — И ничего вы не старый.
— Я говорю, что старый, значит, старый. Ну, чего тебе?
— Сэр, вам никто еще не говорил, что через пару месяцев такого бардака, как сейчас, мы уже не сможем воевать?
— Знаешь, Кенди, ты действительно забыла, что я адмирал.
— Сэр, люди не хотят больше служить. Даже хуже, чем не хотят, — не могут. И деваться им некуда. Я когда в прошлый раз внизу была, так и не рискнула выйти за ворота базы. Просто боюсь, что земляне со мной сделают что‑нибудь нехорошее. Вы слышали, одну девчонку из десанта изнасиловали и убили?
— Они ее потом очень ловко надели на громоотвод, — сказал Рашен. — А на животе у нее было выжжено «murder». Сам видел. А ты чего хотела? Чтобы ее искупали в шампанском? Убийца, он и есть убийца.
— Сэр, я вас не понимаю, — сказала Ива упавшим голосом.
— Я же говорю, милая, что я все‑таки адмирал.
— Объясните, сэр.
— Я знаю в сто раз больше твоего. И во всех подробностях. Кроме того, я не только знаю, что происходит, но и догадываюсь, зачем это делается. Нас с тобой, милая, хотят сжить со света. И делают это самым эффективным способом — разлагая флот изнутри. Мы больше не нужны, понимаешь?
— Ох... — выдохнула Ива. — Что же делать, сэр?
— Ждать, — сказал Рашен жестко. — Сидеть и ждать моего приказа.
— Чует мое сердце, — пробормотала Ива, — что долго мы не высидим.

* * *

— Ну что, Andrey? — спросил Рашен вместо приветствия. — Как себя чувствует наш «Махди»?
— Кто? — удивился Вернер.
— Классику надо знать, — упрекнул Рашен. — Присаживайся.
— Спасибо, — Вернер уселся напротив адмирала и прищурился на него одним глазом, вспоминая. — «Махди» — это «Пол Атридес», да?
— Угу, — кивнул Рашен. — У нашей славной группы F в чести народный фольклор. Набрал я себе помощничков, век бы их не видеть. Искал умных и начитанных, а теперь вот ловлю себя на мысли время от времени, что лучше бы они все были тупые и необразованные. Особенно штаб — просто расстройство одно. Что ни день, то какой‑нибудь молодой талант берется тонко пошутить. Скажет пару слов с умным видом и щурится на меня, вот как ты сейчас, примерно. А остальные и рады бы засмеяться, да совестно — жалеют меня, старого дурака...
— Oleg Igorevich, с чего вы взяли, что вы старый? — искренне удивился Вернер.
— Ощущение, — сказал Рашен и неопределенно помахал ладонью в воздухе. — Знаешь, после того паскудного случая у Юпитера... Первые дни, когда мы только на базу пришли, я еще от шока отходил и чувствовал даже подъем какой‑то. А после... Устал. Надорвался я, Энди, понимаешь? Вот целых десять лет и живу в глубоко надорванном состоянии. Ладно, что там по твоей части? Какие новости?
— Так я вам послал, — Вернер указал подбородком на терминал.
— Да? Что‑то я не заметил, — адмирал повернулся к монитору, но руки на контакты положить не успел. Потому что Вернер подался вперед и сунул прямо на контактную доску кусок белой ткани. Рашен опустил глаза и весь сморщился.
Вернер умел писать от руки — именно писать, а не только расписываться. Довольно редкое качество, характерное разве что для ученых или представителей малых народов с угасающей культурой. В экипаже «Тушканчика» подобных грамотеев имелось трое. Рашен хорошо писал по‑французски и по‑русски, Линда тоже вполне сносно выводила английские слова, а Боровский уверял, что свободно пишет на пяти языках, но замечен в этом ни разу не был. В принципе, искусство каллиграфии отмирало. Писать от руки было нечем и незачем. Учащиеся младших классов на стандартной контактной доске выколачивали до трехсот знаков в минуту. А техник уровня Вернера — все шестьсот. Но Вернер был русским и умел держать в руках стило. И сейчас написал такое...
— Та‑ак, посмотрим, — сказал Рашен, для порядка выводя на монитор докладную о результатах первичного техосмотра корабля. Правой рукой он разгладил белую тряпку, оказавшуюся куском форменной майки. И чем дальше он читал печатные буквы, аккуратно нарисованные графитным стержнем, тем сильнее морщился.
«Система оповещения — в режиме микрофона, — писал Вернер. — Сигнал идет вниз постоянно на кодированной волне. Передатчик зашит под обшивку на техпалубе».
Рашен машинально посмотрел на потолок. Динамики системы оповещения стояли по всему кораблю. На какую‑то секунду адмиралу стало просто нехорошо — он вдруг ощутил себя до такой степени голым, как будто с него содрали кожу. Пришлось зажмуриться и сосчитать до десяти. А потом — открыть глаза и снова читать.
«Блокиратор главного ствола управления огнем, — прочел Рашен. — Вживлен намертво. Приемного устройства пока не нашел».
— Ты блестящий специалист, Andrey, — скорее выдавил из себя, чем сказал, Рашен. — Я очень рад, что взял тебя в экипаж.
— Мастерство не пропьешь, — невесело заметил Вернер. — Вы дальше посмотрите, Oleg Igorevich.
— Куда уж дальше! — усмехнулся Рашен. По главному стволу управления огнем шла большая часть телеметрии орудийной палубы. В том числе и те группы команд, что управляют орудиями с ядерной накачкой. Большими импульсными лазерами, в огненных плевках которых растворяются файтеры и поджариваются дестроеры. Если бы у Рашена стояли такие пушки на «Фон Рее» десять лет назад, фиг бы он нырял в Юпитер, изображая подводную лодку.
«Автономная инициирующая схема аварийного глушения реактора. Приемника тоже пока не нашел».
Рашен откинулся в кресле и сложил руки на груди. Это был конец. Флагман группы F больше ему не принадлежал. Стоит кому‑то, по чьей воле в нервную систему корабля вживлены эти устройства, нажать кнопочку — и «Пол Атридес» станет грудой металлолома, которая не в состоянии толком ни полететь, ни выстрелить. Она сможет только сбросить аварийные модули и приземлить экипаж. А там, внизу, его уж встретят...
Рашен протянул руку, и Вернер вложил в его пальцы кусок графита. Адмирал перевернул тряпку, вывел в уголке вопросительный знак и вернул импровизированные карандаш и бумагу Вернеру.
— По интересующим вас пунктам, — сказал Вернер самым беззаботным тоном, — мне понадобится около месяца. С первым справлюсь за неделю, с остальными двумя придется думать.
«Если не справлюсь — устроим пожар на техпалубе и поставим аварийный комплект», — написал он и перепаснул тряпку адмиралу.
Реакция адмирала была вполне естественной для астронавта — едва прочитав, он скомкал послание и запихнул его в утилизатор. Вернер дернулся было спасти тряпку, но опоздал. Рашен посмотрел на него и покрутил у виска пальцем. Вернер развел руками.
— Н‑да, — сказал Рашен. — Ну что ж, Andrey. Работа проделана серьезная. Надеюсь, с тем, что осталось, ты управишься в заявленные сроки. Должен признаться, я думал, проблем у нас гораздо меньше. Но приятно слышать, что неполадки устранимы без помощи извне.
— У меня же пять человек, — напомнил Вернер. Рашен тут же показал ему кулак, и Эндрю понимающе кивнул.
— Ладно, — сказал Рашен. — Благодарю за службу. Вопросы есть?
— Никак нет, сэр. — Вернер поглядел на потолок, выразительно ткнул пальцем в сторону утилизатора, где скрылась тряпка, и погрозил им адмиралу. Наверное, вопросы остались, но Рашен, едва прочитав о пожаре, испугался. Даже на субмарине пожар менее опасен, чем на космическом судне. От такой идеи не стыдно было и потерять контроль над собой.
Рашен хмыкнул и расстегнул нагрудный клапан спецкостюма, демонстрируя ослепительно белую футболку. Вернер махнул рукой — мол, не надо — и поднялся.
— Разрешите идти? — спросил он.
— Разрешаю заходить в любое время, — сказал адмирал. — И не забудь, старпому Боровскому приказано содействовать тебе в части, его касающейся. Пока, Andrey.
— До свидания, — сказал Вернер, подмигнул и вышел за дверь.
Адмирал повернулся вместе с креслом, набрал команду на замке сейфа, просунул в него руку и схватился за бутылку самогона, как утопающий за спасательный круг.

* * *

Отвергая духовное наследие предков, как не оправдавшее себя и чуть было не погубившее Землю, человечество тем не менее не хоронило старые добрые технические идеи. Поэтому «Тушканчик» был сконструирован по принципу русской матрешки и мог позволить себе такую роскошь, как искусственная гравитация за счет раскрутки одной из оболочек. Безусловно, инженеры предпочли бы менее замысловатое решение проблемы. Все‑таки чем проще судно, тем выше его живучесть. Гравигенератор, легкий и компактный, вписался бы в схему круизера серии 100 как нельзя лучше. Но, к сожалению, на момент закладки «Пола Атридеса» таких генераторов в природе не существовало. И ходил корабль на традиционной ядерной тяге, и команды из боевой рубки шли не к каким‑нибудь заковыристым искривителям пространства, а к нормальным импульсным лазерам. Так что единственным революционным новшеством, отличавшим «Тушканчик» от прочих судов группы F, был фаллический рисунок на дне рекреационного бассейна.
Вращающаяся оболочка корабля в просторечии именовалась «рабочей зоной». Она делилась поперек на так называемые палубы, на которых и проходила вся жизнь экипажа. В распоряжении астронавтов всегда имелся чуть заметно вогнутый пол и более явственно выгнутый потолок. Хочешь прыгай, хочешь падай, если очень хочешь — лезь на стенку. А вот кувыркаться в невесомости тебе незачем. Чинить силовые коммуникации и пушки, смонтированные в «разгруженной» зоне, ты все равно не умеешь. На это имеются техники, вот им и положено уметь летать. У них даже заболевание есть профессиональное — «синдром летчика».
Разумеется, все испытывали кратковременную невесомость по пути от причальных шлюзов до рабочей зоны, но ее сводили на нет электромагниты, присасывающие к полу стальные вкладыши в подошвах форменных ботинок. Кроме того, магнитный пол исправно подбирал из воздуха бесхозные железяки. Полная невесомость считалась чересчур коварной штукой, чтобы позволить ей резвиться на военном корабле. В качестве примера Рашен частенько вспоминал байку о том, как лет пятьсот назад русские астронавты искали на своей крохотной станции гаечный ключ, чтобы закрыть крышку переходного отсека и улететь‑таки вниз. Ключ, разумеется, был на привязи и деться никуда не мог, но вот взял и испарился. Примерно через сутки астронавты заметили какую‑то веревку, потянули за нее и вытащили ключ из‑за заглушки на щите электропитания, поставленной специально, чтобы за нее случайно не залетел металлический предмет.
Еще Рашен вспоминал, как по молодости лет решил учинить на «Фон Рее» тренировку на невесомость. Конечно, у него хватило ума не тормозить рабочую зону — вероятно, он предчувствовал результат. Рашен просто вывел людей полетать в центральный ствол. Вернулись астронавты назад все заблеванные, а центральный ствол еще долго продували сжатым воздухом с дезинфицирующей эмульсией.
Короче говоря, жизнь на «Тушканчике» шла в полном согласии с земной физикой. Именно поэтому на пятый день пребывания в экипаже флагмана лейтенант Вернер умудрился буквально, без всяких обиняков, свалиться на голову капитан‑лейтенанту Кендалл.
По корабельному времени был уже поздний вечер, Ива только что вышла из душевой и направлялась к себе в каюту — розовый халатик на голое тело, голова обмотана полотенцем, взгляд блуждающий, настроение самое что ни на есть благодушное, все рефлексы на нуле. Вдруг над головой у нее что‑то натужно заскрипело, и, пока Ива соображала, что бы это могло значить, с потолка градом посыпались болты. Затем по голове несильно ударило легкое и пластмассовое. Тут Ива подняла глаза, и в этот момент на нее с неразборчивым французским проклятьем рухнуло восемьдесят кило живого веса.
— Тысяча извинений, капитан, — пробормотал Эндрю, отползая задом на четвереньках. — Даже не знаю, что и сказать. Вы как? Я вас не очень... того?
Ива села, прислонилась к стене и подобрала слетевшее с головы полотенце.
— Отвернись! — приказала она, заново сооружая из полотенца чалму.
— Я не нарочно, — объяснил Эндрю, глядя вверх. — Панель выпала. Какой‑то умник очень хорошо ее закрепил. Ползу себе, никого не трогаю... Я вас правда не ушиб?
— Ты‑то живой? — поинтересовалась Ива.
— Вроде бы. — Эндрю поднялся на ноги и нагнулся к Иве. Он был в легкой рабочей куртке с закатанными до локтей рукавами, и Ива увидела на его левом предплечье извилистый белый шрам. Руки у Вернера были не по‑мужски изящные, с тонкой кистью и длинными красивыми пальцами. Но поднял он Иву с пола легко, как пушинку.
— Где это тебя угораздило? — спросила она, показывая глазами на шрам. — На «Фон Рее»?
— Да. Только ничего героического. Производственная травма. Ползал по магистрали, вот как сейчас, и зацепился.
— Что ж ты его не зарастил?
— Не знаю... Все‑таки память. И девочкам нравится.
— Ага, — кивнула Ива, посмотрела Эндрю в глаза и отвела, опустила взгляд. Вернер не был особенно крупным мужчиной, но сейчас он казался Иве просто огромным. Сильным и надежным. Он окружал ее собой, защищал и все еще мягко придерживал за плечи. Видно было, что ему нравится так стоять. Вплотную. А глазами он Иву просто ел.
— Я вас правда не ушиб? — в очередной раз спросил Эндрю.
— Правда, — еле слышно сказала Ива, мучаясь вопросом — он ее сейчас поцелует или все‑таки постесняется и отложит это на потом. Никогда раньше ей не хотелось, чтобы ее поцеловал мужчина, с которым она разговаривает второй раз в жизни. Во время отдыха внизу ей случалось по пьяни отдаваться совершенно незнакомым людям, но это все были астронавты, свои парни, чистые душой и телом, как пол на «Тушканчике», разве что не стерильные. А Вернер, хоть и тоже астронавт, «своим» не был. За его спиной притаилась тайна, и его отделял от Ивы невидимый барьер. Перед этим человеком не хотелось обольстительно изогнуться. А хотелось скромно потупить глаза, уронить безвольно руки и надеяться, что ты достаточно хороша для того, чтобы он лишил тебя невинности. Разумеется, не сейчас. Много после. Но вот хотя бы поцеловать...
Ива встряхнулась, не без труда пришла в себя и снова посмотрела Вернеру в глаза, на этот раз прямо и смело.
— Кто ты? — спросила она.
Эндрю отпустил ее и непроизвольно сложил руки на груди.
— Меня зовут Эндрю Вернер, — сказал он с легкой усмешкой на губах. — Возраст тридцать шесть, рост сто восемьдесят, вес семьдесят девять. Имею правительственные награды. Очень хороший техник. Очень скромный и застенчивый человек. Даже чересчур застенчивый...
— Это заметно, — подтвердила Ива. — А все‑таки, кто ты? Что ты здесь делаешь?
— Падаю на голову красивым женщинам.
— Не валяй дурака... Энди.
— Но вы действительно очень красивая женщина, капитан. Во всяком случае, на мой вкус.
— Особенно сейчас, — заметила Ива, машинально поправляя на голове полотенце. — Значит, не хочешь отвечать?
— Сожалею, но мне нечего ответить, — сказал Эндрю очень мягко, почти ласково. — Вы меня за кого‑то принимаете... За героя какого‑то. Из женского романа. А я просто свалился вам на голову. Сначала испугался, а теперь вот... Даже не знаю. Рад, наверное. Я ведь скучал по вас...
— Если не можешь обращаться ко мне на «ты», давай перейдем на английский, — предложила Ива. — Или у вас, у русских, положено сначала выпить на брудершафт?
Вернер откровенно смутился. Получалось у него это обворожительно.
— Я не знаю, что на этот счет положено у русских, — сказал он. — Но выпить я с вами... с тобой готов в любое время.
— Тебя что, тормозит, что я старше по званию? — не унималась Ива.
— Тьфу! — Вернер провернулся на каблуках, и когда лицо его снова оказалось у Ивы перед глазами, было оно уже совсем не смущенным, а заразительно улыбающимся. — Да ничего меня не тормозит! Я просто с тех пор, как тебя увидел, только о тебе и думаю!
— Молодец! — похвалила Ива, крепко хлопнула Эндрю по плечу и, повернувшись к нему спиной, царственно поплыла по коридору.
Эндрю восхищенно смотрел ей вслед.

* * *

Адъютант контр‑адмирала Задницы сгибался под тяжестью здоровенного кофра с оборудованием.
— Здрасте! — выдохнул он, роняя кофр на стол. — Все как заказывали. С горячим приветом от моего патрона.
— Не любит он тебя, Изя, — сказал Рашен. — Не бережет.
— Это точно, — согласился Изя, откидывая крышку и извлекая из кофра цилиндрический сосуд с бурой жидкостью.
— Посуду на стол, технику в угол, — распорядился Эссекс, возникая на пороге. — Здравствуй, Алекс. Стаканы где?
— Да вот стаканы, не переживай. Изя, ты бы действительно убрал со стола этот ящик.
— Погодите, — сказал Изя, запуская руки в кофр и щелкая рычажками помехопостановщика. — Не все сразу. Дайте машину на режим вывести.
— Ой! — скривился Рашен. У него вдруг прихватило зубы и ломануло поясницу. Это Изя что‑то у себя в кофре перекрутил. — Ты полегче!
— Сами‑то не умеете... — проворчал Изя, вглядываясь в аппаратуру и недовольно морщась. — Пардон. Эта штука буквально на честном слове держится... Момент.
Эссекс вытер слезящиеся глаза и уселся за стол напротив Рашена.
— Ну? — спросил он недовольно. — Долго еще терпеть?
— Да сейчас же! — обиделся Изя. — Я вам что, техник? Я вообще в этой электронике ни бум‑бум...
— Как раз насчет бум‑бум у тебя хорошо получается, — заметил Рашен. — У меня сейчас зубы выпадут.
Изя что‑то с усилием провернул в кофре, и затопившее каюту электричество рассосалось. Помехопостановщик вышел на режим.
— Вот, — сказал Изя, доставая круглую черную коробочку и протягивая ее Рашену. — Вы лучше пока заглушку поставьте.
— Ну, ты обнаглел! — восхитился Рашен, но заглушку взял, отодвинул в сторону бутылку и стаканы и полез на стол. Дотянулся до решетки, под которой прятался динамик громкой связи, и прилепил коробочку к потолку. — Так? — спросил он.
— Левее. Еще. Ага, правильно. Спасибо.
— Да не за что. Заходите еще. — Рашен спрыгнул со стола и вернулся на место. — Как детишки, Изя?
— Растут, — вздохнул Изя. — Денег просят. Я говорю, куда вам столько — вы их что, едите? Нет, говорят, мы их в задницу суем...
— А ты чего ждал? — удивился Рашен. — Семья, дружище, это просто фабрика по уничтожению денег...
— Слушайте, вы... евреи! — взорвался Эссекс. — Может, я пойду?! Может, вы и без меня обойдетесь?!
— Нет, Фил, — вздохнул Рашен. — К сожалению, без тебя не получится. Ну что, Изя? Можно уже говорить по душам?
— Угу, — кивнул Изя, с демонстративной натугой оторвал кофр от стола и поставил его в угол. — Разрешите идти?
— Брысь отсюда! — рявкнул Эссекс.
— Вы свободны, капитан Мейер, — сказал Рашен величественно. — Медаль вам пришлют на дом.
— Лучше деньгами, — заметил Изя и вышел.
— Ну, Алекс, наливай! — скомандовал Эссекс. — Na zdorovie!
— Na zdorovie, — кивнул Рашен.
Несколько минут командование группы F просидело в благоговейном молчании, дегустируя напиток.
— Отрава, — сказал наконец Рашен. — Пойло.
— По‑моему тоже, — согласился Эссекс. — Ну, зачем позвал? И к чему такая секретность?
— Этот корабль мне больше не принадлежит, — заявил Рашен.
— То есть? — насторожился Эссекс.
— Громкая связь работает как микрофон, — объяснил Рашен. — Каждый пук из моего сортира фиксирует какая‑то сука внизу.
— Подумаешь! — сказал Эссекс с видимым облегчением. — Открытие! У меня на «Гордоне» все то же самое.
— А блокировка реактора у тебя есть?! — спросил Рашен агрессивно. — А отсекатель на стволе управления огнем?! А?!
— Ничего себе... — пробормотал Эссекс. — Вот хреновина... Приемники нашел?
— Пока нет. Найду, не беспокойся. Но что нам делать теперь, Фил?
— Наливать и пить, — сказал Эссекс. — Проклятье! Завтра же прикажу своим технарям... Тьфу!
— Вот именно, — кивнул адмирал, разливая «отраву» по стаканам. — Я старшего техника уже поменял. И тебе советую. А до этого — ни‑ни.
— Так вот почему ты Фокса не тронул! — догадался Эссекс. — Умно, ничего не скажешь.
— Фокс не в курсе, зачем это было сделано. Он просто мне пожаловался, что Скаччи много себе позволяет. А я сказал — ну и дай ему в рыло. Фокс говорит — вы что, серьезно? А я говорю — считай, приказал. Вот он и врезал ему.
— Какие они все у тебя... послушные.
— А куда им деваться? Вниз, что ли? Кому они там нужны?
— Ну почему же, — возразил Эссекс. — Внизу найдется масса желающих набить им морду. Я слышал, даже гражданским астронавтам иногда достается.
— Скаччи передо мной на коленях ползал, — вздохнул Рашен и припал к стакану.
— Пусть ему теперь жопу порвут, — кровожадно усмехнулся Эссекс и тоже пригубил «отравы».
— Из чего ты это гонишь, Фил? — спросил Рашен, поднимая стакан и разглядывая напиток на просвет.
— Из чего придется, — уклончиво ответил Эссекс. — Водка‑то тю‑тю...
— И это два адмирала, — заключил Рашен.
— Так что делать будем? — спросил Эссекс деловито, подаваясь вперед и пристально глядя на коллегу. — По‑моему, ситуация патовая. Народ против нас, ты это понимаешь? Там внизу бешеная пропаганда за отказ от армии как таковой. У каждого третьего землянина на Марсе и Венере были либо родственники, либо друзья. И каждому землянину без исключения эта война в копеечку влетела. Распустят нас, Алекс.
— А что говорят твои аналитики?
— Вот это самое и говорят. Даже если предположить, что Собрание Акционеров решит пока оставить все как есть. Совет Директоров так вздрючил общественное мнение, что им просто нельзя идти на попятный. Допустим, полицейские силы они пока не тронут. Пираты, контрабандисты... Но группе F точно конец. Готовься к отставке, старик. Вот что советуют мои аналитики.
— Понимаешь, Фил, — сказал Рашен, — я ведь не из принципа упираюсь. Плевал я на эту армию. Я вообще человек не военный. И с моральной точки зрения мы действительно не правы.
— Не скажи. Мы выполняли приказы. И все. А теперь из нас делают козлов отпущения.
— Погоди, Фил. Сколько народу мы укокошили на Марсе?
— Это не мы, Алекс. Не передергивай. Это были крашеры и десант. Группа F прижимала корабли сепаратистов к поверхности. И все. Ну, взорвали мы сколько‑то этих посудин, а они что, погулять взлетели? Мы не бомбили. Не жгли. И, кстати, не мы придумали, что Марс и Венера должны отделяться. И не мы придумали, что им этого нельзя. Так что я тебя...
— Да я вообще о другом, Фил. Вот ты мне скажи — какие у тебя аргументы за то, что армию распускать пока еще не стоит?
Эссекс плеснул себе «отравы», поднес стакан к губам и задумался.
— У тебя внизу хоть кто‑то есть... — пробормотал он.
— Считай, что нет, — вздохнул Рашен. — Последний мой разговор с сыном продолжался ровно минуту, и говорил в основном Игорь. Так что я внизу тоже никому не нужен. Так что скажешь, Фил? Зачем сейчас Земле военно‑космические силы?
— Они ей на хрен не сдались, — сказал Эссекс и залпом выпил.
— Вот именно, — кивнул Рашен. — Группа F нужна только тем, кто в ней служит. Потому что больше им деваться некуда. Так думают все три обитаемых планеты Солнечной. Три суверенных государства. Три могущественных фирмы. И они не только считают так, но еще и говорят об этом. Кричат во весь голос. А что мы?
— А что мы? — тупо повторил Эссекс.
— По‑моему, и Земле, и Венере, и Марсу группа F нужна позарез, — скромно заметил Рашен. — Десантный и бомбардировочный флот действительно можно списывать, а вот что касается нас, с нашим опытом боев в открытом пространстве...
— Да? — оживился Эссекс.
— Фил, ты старый дурак. Кто их будет защищать от внешней угрозы, если не мы?
— От внешней угрозы? — переспросил Эссекс.
— Почему молчит станция на Цербере? — спросил Рашен. — Ты выяснил?
— Разбираемся... — виновато ответил Эссекс. — Телеметрия... Все такое... Скоро узнаем.
— Пошли туда скаут. Фил.
— Зачем? — искренне удивился Эссекс.
— Чтобы посмотреть, отчего станция молчит.
— Ну, ты сказал! — рассмеялся Эссекс. — Туда же два месяца ходу! А сигнал может появиться завтра, ну послезавтра. Может, там заело что‑то.
— И чему там заедать?
— Не знаю, — признался Эссекс. — Вроде бы нечему. Там все просто, как болт. Сверхнадежно.
— Вот именно, — кивнул Рашен. — Пошли туда скаут, Фил. «Рипли» пошли. Завтра же. И пусть до Цербера ходу будет не два месяца, а три недели максимум.
— Деньги же, Алекс... — До Эссекса постепенно начало доходить, что Рашен не шутит. — Из каких фондов я это оплачу? За три недели до Цербера — ты что?! Сам посчитай — бустерже понадобится от «Гордона», чтобы так разогнать...
— Сколько осталось времени до Собрания Акционеров? Три месяца, Фил. Вот и считай — три недели туда, столько же на разведку. И месяц убеждать идиотов внизу, что станцию уничтожил кто‑то чужой. А бустер я оплачу, раз ты такой жадный. Из резервного фонда.
Некоторое время Эссекс выпученными глазами вглядывался в лицо Рашена.
— Алекс, ты с ума сошел? — спросил он с надеждой в голосе.
— Хотелось бы, — ответил Рашен серьезно.

* * *

Скаут «Рипли» был маленькой юркой посудиной, семьдесят процентов которой занимала ходовая часть, а еще двадцать — оптические и радарные сканеры. Экипаж скаута насчитывал пять человек, и в полет они надевали громоздкие противоперегрузочные скафандры, оборудованные системами кормления, водоснабжения и канализации. Скаут ходил с такими ускорениями, при которых у человека в обычном спецкостюме просто вытекли бы глаза. Жить месяцами в скафандрах было нелегко, но зато скаут прошел две войны без единой пробоины. Целиться в него еще получалось, а вот попадать — нет.
Обстановку скаута пронизывал спартанский дух, если не сказать хуже. Самой роскошной деталью внутреннего убранства «Рипли» являлся унитаз для невесомости с привязными ремнями. На клапане унитаза кто‑то нацарапал «НЕ СРАТЬ».
— Это зачем? — спросил Рашен, повисая над унитазом головой вниз.
— Шутка, — объяснил коммандер Файн. — Мы им так ни разу и не пользовались. Времени не было. Воевали.
— Ладно, — сказал Рашен. — Будем считать, что порчи казенного оборудования я не заметил. Слушайте, Эйб. Видите, я сам пришел... — Он замолк в легком замешательстве.
— Вижу, — кивнул Файн. — Ну и как вам тут, сэр? Не жмет?
— Зато когда в эту блоху последний раз попали? — хитро прищурился Рашен.
— Стрелять не умеют, — парировал Файн. Он ходил на скаутах пятнадцатый год и каждый сезон подавал кляузные рапорты о том, что Задница не дает ему продвигаться по службе. Рашен пересылал жалобы Эссексу, а тот их с удовольствием читал и спускал в утилизатор. На самом деле Файна «задвигал» Рашен. Эбрахам Файн был прирожденным разведчиком, сам это хорошо понимал, гордился своей квалификацией и жаловался только из личной вредности. Кроме того, когда ты ценный специалист, то чем больше возникаешь, тем скорее тебе затыкают рот внеочередным поощрением.
— Хорошо, — кивнул Рашен. — Будем надеяться, что если кто‑то сейчас болтается вокруг Цербера и поджидает вас, Эйб... Будем надеяться, что он тоже плохо стреляет.
— Так, — сказал Файн. — Интересно. Значит, обследование станции — это лажа. Я так и думал.
— Что вы думали, Эйб?
— Виноват, сэр.
— Да нет, продолжайте. Серьезно.
— Ну... Ее ведь кто‑то подбил, да? Там полный автомат, ломаться нечему. Значит, кто‑то по станции отбомбился. Да, сэр?
— Как вы полагаете, Эйб, кто это мог быть?
— Ну, сэр... Вообще‑то это не мое дело. У Задницы... Пардон, у его превосходительства контр‑адмирала Эссекса громадный штаб. Сотня бездельников. Вот пусть они и предполагают. А наша задача — смотаться, все обнюхать и доложить.
— Эйб, кончайте вы свои еврейские штучки.
— Сэр, ну вы подумайте — я вам сейчас расскажу, кому, на мой взгляд, станция мешала, а вы меня того... Вниз.
Рашен пнул ногой унитаз, перелетел через рубку и, ухватившись за одно из кресел, завис перед обзорным экраном.
— Чужие? — спросил он.
— Разумеется, — сказал Файн ему в спину. — Подшибли станцию и ждут ремонтников. Хотят взять «языка».
— Очень уж это по‑человечески.
— А почему бы нет? — спросил Файн. — В любом случае больше напасть на станцию некому. Вся зона внутри орбиты Сатурна под контролем. Если бы контрабандисты высунулись из Пояса — полиция бы заметила. И потом, они до Цербера все равно не доползут. Да и зачем им?
— Незачем. Они по‑прежнему сидят в Поясе и тащат оттуда сырье на Венеру и Марс. И полиция наступает им на пятки. Значит, чужие?
— Точно чужие, сэр.
— Как вы легко об этом говорите, Эйб...
— Я?! — возмутился Файн. — Да я, можно сказать, был первый, кто рот открыл. И первый же, кто за такие разговорчики по ушам огреб. А Задница...
— Так вы поняли задачу, Эйб? — перебил его Рашен.
— Да, сэр, — ответил Файн хмуро.
— Я думаю, там все‑таки никого не окажется. Но вы на станцию глядите в последнюю очередь. Только когда убедитесь, что пространство чисто. Тогда оцените характер повреждений, сбросьте мне информацию по дальней связи и тут же назад.
— Нереально засечь чужака нашими средствами, — проворчал Файн. — Если они добрались до Солнечной, я таки представляю себе, на чем они ходят. И если они уконтрапупили станцию, я таки могу вообразить, из чего они стреляют.
— Что, есть идеи? — спросил Рашен, оборачиваясь.
— Идеи пусть Задница генерирует, — ответил Файн. — У него на это специалисты имеются. Заодно пусть выдумает, что нам делать, когда группу F распустят.
— Если вы найдете убедительные следы чужих, группу F не распустят, — заметил Рашен.
— Нет уж, — помотал головой Файн. — Не такой ценой. Я лучше в ассенизаторы устроюсь. Буду говно откачивать, бряцая орденами...
— Вот это верно, — кивнул Рашен. — Это сказал боевой офицер. Вы молодец, Эйб. Так что, пойдете к Церберу? Нет возражений?
— Так точно, пойдем, сэр! — отчеканил Файн.
— В штабе сейчас готовят обобщенную справку по всем необъясненным явлениям, которые наблюдались за последние годы. Успеете ознакомиться до старта. Прикиньте стратегию поиска. Тут я вам не советчик.
— Да я все знаю, сэр, — улыбнулся Файн. — Вы и забыли, наверное, а я вам еще сто лет назад говорил, ну, после истории со «Скайуокером», что в Солнечной от чужих скоро будет не продохнуть... В разведке многие собирают данные о чужих. Неофициально, конечно. Начальство об этом и слышать не хочет.
— А я хочу, — сказал Рашен. — И хочу услышать о чужих именно от вас, Эйб. Вернитесь и расскажите мне, что их не было и нет.
— Они есть, сэр. Просто у них пока что до нас руки не доходили.
— Хорошо бы, чтоб при нашей жизни не дошли.
— Это вы зря, сэр, — не согласился Файн.
— Почему? — поднял брови Рашен.
— Потому что уже через несколько лет в Солнечной не останется боевых кораблей. Что же, эти уроды возьмут нас без единого выстрела?
Рашен с усилием потер глаза.
— Несчастные мы люди... — пробормотал он.
— Это точно, сэр, — кивнул Файн.

* * *

Обычно бустер‑разгонник пристегивается к кораблю на специальных захватах. Но в случае с «Рипли» картина выглядела с точностью до наоборот. Крошечное суденышко прилепили к громадной бочке и нажали кнопку. Бустер секунду повисел как бы в раздумье, потом выплеснул из хвостовой части сноп пламени и рванул себя в пространство с такой силой, что у коммандера Файна глаза на лоб полезли. В таком положении им теперь суждено было оставаться до самого Пояса, где бустеру полагалось, исчерпав себя, пинком сбросить «Рипли» и отдаться в стальные лапы буксировщиков.
— Что‑то у него выхлоп нестабильный, — заметил Вернер, глядя через плечо Рашена на обзорный экран. — Или мне кажется?
— Нормальный выхлоп, — проворчал Боровский. — Сейчас у всех такой. Поизносились кораблики. У нас в шестом отражателе здоровая дырка, а кто ее теперь залатает? Да никто. У главной пушки три импульса до капремонта осталось, и кто его будет делать? В бассейне здоровенный поц нарисован, тоже мне называется — военное судно...
— Ты хоть узнал, кто автор? — спросил Рашен, глядя вслед уходящему бустеру, превратившемуся уже в крошечную точку.
— Какой‑то поц, кто еще...
— Кончай ныть.
— Да, сэр. Разрешите обратиться? Слушайте, драйвер, можно я в этот раз вниз не поеду? Тут поработаю.
— Нельзя.
— Прокладки нужно менять в главном шлюзе. Я бы лично проконтролировал...
— Нельзя, — повторил Рашен устало. — Я тебя понимаю, Жан‑Поль. Никто вниз не хочет. Но есть такой порядок. Разумный порядок. От космоса нужно отдыхать. Так что будь другом, не расстраивай меня.
Боровский тяжело вздохнул и ссутулился.
— Насчет замены прокладок Энди проследит, — сказал Рашен. — Все будет ОК. Правда, Andrey?
— Конечно, драйвер. Никаких проблем.
Боровский снова вздохнул, на этот раз совсем уж душераздирающе, и прищурился на исчезающую в пустоте точку.
— Бедный Абрам, — сказал он. — Это, конечно, совершенно не мое дело, но... Ох, не хотел бы я сейчас оказаться на его месте.
— А ты бы и не смог, — усмехнулся Рашен. — Ты даже в спецкостюме десять «же» не держишь. А Файн в данный момент идет на двадцати. Вернется живой — возьму на флагман начальником разведки. Пора мужику отдохнуть как следует. Будешь с ним летать, Жан‑Поль?
— А он согласится? — усомнился Боровский.
— Ну тогда Медаль за Наглость, — пожал плечами Рашен. — Уж от медали‑то он точно не откажется. Ему только дай. Интересно, что он с ними делает. У него этого железа уже килограммов десять.
— Он медали детям поиграть дает. Я сам видел.
— Трое у него?
— Ну.
— И что у вас за манера такая — плодиться, как... не знаю что?
— Так ведь били нас! — гордо сказал Боровский.
— Били — не добили. То ли дело нас — бац, и нету, — Рашен невесело хохотнул. Он все еще стоял к Вернеру и Боровскому спиной, у самого экрана.
— А сколько вас осталось? — спросил Боровский. — Миллион?
— Да что ты... От силы пятьсот тысяч. Ну, не считая полукровок.
— Вас теперь спасут только межнациональные браки, — авторитетно заявил Боровский. — Не понимаю, чего вы так за чистоту породы цепляетесь? Вымрете!
Рашен молчал.
— Тараканы, крысы, голуби и одуванчики, — ответил за него Вернер. — Вот кто не вымер и не вымрет.
— Люди тоже как‑то приспособились, — заметил Боровский.
— Не все. Мы очень усталая нация, Жан‑Поль. И у нас нет комплекса богоизбранного народа. Стимулов не осталось размножаться, понимаете? Надоело. Сколько можно, в конце концов, заслонять собой Европу то от монголо‑татар, то от арабов, то от китайцев...
— Что‑то вы ее не шибко от арабов заслонили. Арабов‑то мы как раз уделали.
— И ни фига не вы, — вступил Рашен. — Арабов мочили немцы и французы. Китайцев долбали всем миром. А вы, жиды пархатые, с этого дела купонов настригли. Сколько ваших в Совет Директоров пролезло, а?
— А где теперь государство Израиль? — парировал Боровский.
— Там же, где и Россия, — усмехнулся Вернер. — Но вас почему‑то стало много, а русских — наоборот.
— Сами виноваты. Могли бы снюхаться с китайцами и поделить мир. Или, наоборот, в НАТО вступили бы.
— Да не успели мы! — раздраженно сказал Рашен. — В России только‑только перед самой Заварухой нормальная жизнь наладилась. И тут — на тебе... Знаешь, Жан‑Поль, был такой народ — украинцы. И был замечательный анекдот о том, как украинец поймал золотую рыбку. Она ему — проси, чего хочешь. Три желания. А он говорит — хочу, чтобы Турция напала на Швецию. А потом чтобы Швеция напала на Турцию. И еще раз Турция на Швецию. Рыбка спрашивает — да на хрена это тебе. А украинец отвечает — уж больно здорово, как они через Москву будут носиться туда‑сюда...
— Пророческий анекдотец оказался, — заметил Вернер.
— Не то слово, Энди. А ведь действительно, вся планета спала и видела, как бы от нас избавиться. Очень уж Россия была неудобное государство. Тоже в своем роде Израиль, только большой и с атомными бомбами. И вот нас не стало. А что толку? Пустыня. Говорят, правда, что живут какие‑то племена на побережье Северного Ледовитого океана. Мутируют потихоньку. Идолам поклоняются, кретины.
— Что ж они там едят? — удивился Боровский.
— Друг друга.
— Тяжелый случай.
— Не знаю, — Рашен повернулся к собеседникам и усмехнулся одной стороной рта. — У меня от прадеда дневник остался. Настоящий, на бумаге. И там блестяще описано, как они в Париже крыс на вертеле жарили. Когда всех голубей слопали. Это что — жизнь? Которое поколение на Земле ест досыта? Пятое? Шестое?
— Допустим, на Марсе и Венере тоже народ не шоколадом объедается, — ввернул Боровский. — Такую же синтетику жрут, что и мы.
— Это ты к чему? — не понял Рашен.
— Я к тому, что воевать в принципе нехорошо.
— Ты бы это верующим сказал. Лет сто назад, а лучше все пятьсот. Всяким религиозным фанатикам.
— Простите, драйвер, а вы что, всерьез считаете, что без религий лучше?
— Религия — опиум для народа, — отрезал Рашен. — Костыли для нравственно безногих. И мощный способ зомбирования.
Боровский закусил губу.
— Есть такая русская поговорка: заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет, — поддержал Вернер. — Вот и расшибли.
— Был еще такой умник — папа римский, — вспомнил Рашен.
— Злые вы. — Сказал Боровский. — Одно слово — русские.
— «Синагога, бесплодная и бесполезная, найдет приют стране неверных...» — процитировал Нострадамуса Рашен. — Ну что, Жан‑Поль, обрезала вам крылья дочь Вавилона, а?
— Как бы теперь нас всех не ощипали, — сообщил Боровский зловеще. — Кругом засада. Либо Абрам на чужих наткнется, либо Собрание Акционеров флот разгонит. От чужих‑то, может, еще отобьемся...
— Не надо про чужих, — попросил Рашен. — Не отобьемся мы.
— Ну да! — возмутился Боровский. — Как это?! Или мы уже не группа F? Не бригада Attack Force?
— Мы банда психопатов, Жан‑Поль. И в бассейне у нас hui нарисован. Что ты знаешь о чужих? Что на них теория относительности не распространяется, это ты знаешь? Что они экранируются почти идеально, ты в курсе? А как они Плутон выпотрошили?!
— Дался вам этот член в бассейне... — пробормотал Боровский. — Как будто его на двери у вас нарисовали...
— Знаешь... — Рашен машинально посмотрел на динамик громкой связи и весь передернулся. Он никак не мог забыть, что система оповещения целый год ловила каждое его слово. Вернер не стал полностью лишать динамики их шпионских функций, он только обезопасил каюты старших офицеров и отсеки управления. Теперь здесь можно было говорить свободно, но Рашен все не мог отделаться от мысли, что ему плюнули в душу.
— Знаешь... — повторил Рашен. — Когда эти гады снизу начали разлагать войска, я им сначала подыгрывал. Думал, что взвинченная и задерганная армия в случае чего скорее меня послушает, чем Адмиралтейство. Какое‑то время это и было так. А теперь... Даже не знаю. Страшный бардак на кораблях. Чудовищный. Теряем боеспособность не по дням, а по часам. Нам сейчас война нужна позарез, Жан‑Поль. С кем угодно, лишь бы делом заняться. Только вот чужие... Слабоваты мы против них.
— Ну давайте тогда Землю на уши поставим, — предложил Боровский. — Бомбанем разок для острастки... Разве плохо, если вы станете Председателем Правления?
— А Задница — Генеральным Директором! — рассмеялся Вернер.
— Задница на все готов, — заметил Рашен без тени улыбки. — Он вниз год не спускался. Боится.
— Так я и говорю, — кивнул Боровский. — Захватим власть, запретим монополии, построим демократию, нарастим мощный флот, чужих распатроним. Пиратов и контрабандистов прижмем. И заживем по‑людски. Тем более что с Марсом и Венерой отношения уже налажены. Их, главное, не пугать больше.
— Как все просто... — сказал Рашен с непонятной интонацией. — Как все просто, оказывается.
— А может, действительно все просто? — осторожно спросил Вернер.
— Я тут спросил Задницу, сколько мы народу ухлопали, — вспомнил Рашен, — а он кивает на крашеры и десант. Как будто группа F всю войну металлолом возила. Господа, вы готовы снова убивать? И не каких‑нибудь чужих, а самых что ни на есть своих, а? Убивать просто за то, что они с нами могут оказаться несогласны...
— Да бросьте вы эти русские штучки! — посоветовал Боровский. — Военный вы или нет?
— Наверное, я так и не стал военным, — горько вздохнул Рашен. — Как я был навигатор, так им в душе и остался.
— А зря.
— На себя посмотри, тоже мне массовый убийца. Вниз боишься ехать, прокладки у тебя, видите ли...
— Короче говоря, — заключил Боровский, — вы еще ничего не решили.
— Не бойся, — сказал Рашен. — Когда время придет, я все быстро решу. Все равно нам идти на профилактику через месяц.
— Ага! А если «Тушканчику» пушки отвинтят? В целях профилактики, так сказать?!
— Не отвинтят. Мы еще полетаем.
— Хорошо бы! — рявкнул Боровский с вызовом.

* * *

По корабельному времени стояла глубокая ночь, когда тишину разорвали колокола громкого боя. «Тушканчик» вздрогнул — реактор выбросил энергию в накопители. И от этого толчка проснулись даже те, кого сигнал «к бою» едва‑едва заставил разлепить глаза. Потому что круизер изготовился к стрельбе.
Ива влетела в боевую рубку второй, сразу после Фокса. Бомбардир уже сидел в кресле и одной рукой тянул на себя ремни, а другой нервными резкими движениями оглаживал свою контактную доску, выводя пушки на режим поиска.
— Что?! — крикнула Ива, прыгая на место, врубая одним движением всю ходовую автоматику и впиваясь глазами в монитор. — Где?!
— DN! — выплюнул Фокс. — NES! Бля! — теперь он уже терзал доску обеими руками. Корабль мелко завибрировал — главный лазер вышел на режим. С тихим шипением задраились люки в переборках.
— Боевая! — рявкнул в динамиках голос Рашена.
— NES! — отрапортовал Фокс. На боевом языке это значило «no enemy spotted». Брошенное им раньше DN было его собственным изобретением и расшифровывалось как «I don't know».
— RM, — добавила Ива свое уставное «ready to move». Добавила с ленцой в голосе. До нее вдруг дошло, что пустует кресло старпома. Значит, Боровский вместе с Рашеном смотрит на монитор контроля готовности и чешет в затылке, отмечая, кто опоздал. — Это учебная, Майк, — сказала Ива. — Расслабься.
— Учебная тревога. Полная готовность две минуты тридцать одна секунда, — сообщил Рашен. — Всем отбой. Ну и что мне теперь с вами делать, астронавты?
— Быть такого не может! — выдохнул Фокс, невольно поднимая глаза к динамику. — Сколько‑сколько времени?
— Все слышали? — спросил Рашен. — Две тридцать одна. Молодцы. До команды оставаться на местах. Сейчас мы вас обойдем и послушаем, какие вопросы. Ждите.
— Фффух! Ой... — Фокс поник в кресле и сжал руками виски. Ива откинулась на высокую спинку и принялась глубоко вдыхать и выдыхать, надеясь, что возбуждение рассосется само, не заставляя члены мелко трястись.
«Тушканчик» несколько раз конвульсивно содрогнулся, как будто у него тоже схватило голову.
— У «старика Пола» тоже отходняк, — заметил Фокс, доставая болеутолитель. — Хочешь таблеточку, Кенди?
— Нет, спасибо. А который час? — спросила Ива, отстегивая ремни. Спохватившись, она посмотрела на вмонтированный в манжет спецкостюма циферблат. — Ого, почти четыре уже... Слушай, Майк, как это может быть, а? Мы же рекорд флота на полминуты улучшили.
— На двадцать девять секунд, — невнятно уточнил Фокс с набитым ртом, тоже высвобождаясь из ремней. — Да, накликал Рашен проблему себе на голову. Нас ведь поощрять теперь придется. А ты помнишь, когда последняя учебная была?
— Не‑а.
— Вот именно. А я тебе скажу — не было учебных тревог с самого конца последней кампании. Год уже. Потому что, как только все улеглось, Совет Директоров поставил вопрос о роспуске флота. А кому нужна учебная на корабле, который скоро по гайкам растащат?
— Ну и что? — спросила Ива, ослабляя застежки спецкостюма. Она была одета по полной форме, включая трехслойное белье. Сказались месяцы тренировок, когда все действия по тревоге доводились до полного автоматизма. В первый раз Ива надела спецкостюм, когда ей было шестнадцать лет. А первую боевую награду получила в двадцать.
— Что‑то я дерганый стал, — пожаловался Фокс. — Ты не заметила?
— Майк, ты был прекрасен, как всегда. Ты работаешь — это фантастика. У тебя настоящий талант.
Фокс довольно хрюкнул и потянул из кармана огрызок сигары.
— Э! — возмутилась Ива.
Фокс посмотрел на зажатый в руке окурок и быстро убрал его обратно. Случаи курения на борту дисциплинарным уставом вообще не рассматривались ввиду их полного безумия.
— Виноват, — сказал Фокс. — Ты посоветовала расслабиться, вот я и расслабился.
— Сейчас Рашен придет, он тебе расслабится, — пообещала Ива.
— Салага, — бросил Фокс через плечо. — Курсант Кендалл, снять штаны, предъявить наличие трусов.
— У меня‑то они как раз в наличии. А ты уже без смазки в костюм не влезаешь.
— Угу, — вздохнул Фокс. — Я так полагаю, это у меня на нервной почве.
— А ты не переживай, — посоветовала Ива. — Поедем вниз, зайдем в кабак, выпьем, станцуем, найдешь себе девчонку по вкусу — снимет все твои нервы как рукой.
— Не хочу я вниз, — сказал Фокс упавшим голосом. — Не хочу, и все тут. Мы же опять в город не выйдем, проторчим на базе весь срок.
— А на базе что, гульнуть негде?
— Меня раздражает эта толпа у ворот. Я все время помню о том, что она есть, понимаешь, Кенди? А кто в толпе, а? Простые люди. Нормальные люди. Добрые в принципе люди, вот в чем проблема. Не злые. Стоят и держат плакаты: «Валите, убийцы, в свой космос!» Отсюда их тоже можно разглядеть, но для этого придется настроить оптику. Да и не буду я вниз смотреть отсюда, больно мне это надо...
Фокс не успел закончить свою пространную жалобу, потому что люк ушел в стену и в боевой рубке появился Рашен с мобильным терминалом в руке. Астронавты вскочили.
— Вольно, вольно, — разрешил адмирал. Он посмотрел на свой монитор. — Значит, так. Майк, ты был на месте в две одиннадцать, а ты, Иветта, в две восемнадцать. Блестящий результат. Вопросы, жалобы, предложения?
— Никак нет! — хором отозвались Фокс и Ива.
— Я не стану вас благодарить от лица командования, дамы и господа, — сказал Рашен, — поскольку командованию на ваши успехи наплевать. А вот от себя лично... Будем внизу — бутылку поставлю. Все, глушите технику и по койкам. Лишний час сегодня можете валяться. И спасибо еще раз за службу. Молодцы.
— А кто первый успел? — спросил Фокс.
Адмирал уже повернулся к выходу из рубки.
— Лучший результат у техников, — бросил он через плечо.
— Ни фига себе! — изумился Фокс. — Им же дальше всех бежать!
— Вот именно, — кивнул Рашен и вышел.
— У Энди тоже к работе талант, — сказал Фокс. — Как и у меня.
— А у меня? — притворно обиделась Ива.
— А у тебя глаза очень красивые и попка аппетитная, — утешил ее бомбардир.
— Жопа ты, Майк, — усмехнулась Ива, отрубая питание ходовой части. — Не веришь ты, что женщина тоже может чего‑то в жизни добиться, занять достойное место...
— Место женщины — в сердце мужчины, — сказал Фокс, доставая свой окурок. — А если женщина такая дрянь, что ее никто не любит, вот тогда‑то она начинает кричать о половой дискриминации.
— А если женщина сама никого не любит? — спросила Ива, потягиваясь.
— Значит, время ее не пришло, — объяснил Фокс с такой серьезностью, что Ива расхохоталась.
— Пошли... философ, — сказала она и шагнула через порог. Фокс воткнул окурок в угол рта и последовал за ней.
По рабочей зоне сновал оживленный народ. Легко было заметить, что впервые за очень большой срок астронавты почувствовали себя комфортно. Глаза у всех горели, люди бурно жестикулировали и говорили куда громче, чем это было нужно. Ива и Фокс отвечали на приветствия, довольно раскланивались, и их тоже постепенно охватило радостное возбуждение.
— Фиг заснем теперь, — заметил Фокс. — Боевая эйфория в чистом виде. Эх, и стрельнул бы я сейчас! На поражение! А ты бы сейчас порулила, а, сестренка?
— Да я бы и стрельнула, — отозвалась Ива. — Так ведь ты не дашь.
— Не положено. Мужское дело стрелять, женское рулить.
— Кто там говорил о половой дискриминации?
Теперь рассмеялся Фокс.
На входе в жилую зону они столкнулись с парой взмыленных техников, волочивших по коридору какой‑то громоздкий аппарат. На вопрос Фокса, что стряслось, техники нервно хохотнули и скрылись за углом. Ива проводила их взглядом и вдруг почувствовала легкую тоску разочарования. Она поймала себя на том, что была бы очень рада, если бы одним из техников оказался Вернер.
— А зачем вообще это все было? — спросил ее Фокс, когда Ива остановилась у двери своей каюты.
— Ты про что? — удивилась Ива, задумавшаяся о своем.
— Я вот понять не могу, какого хрена Рашен устроил тревогу именно сейчас, — объяснил Фокс. — Мы скоро на профилактику встаем. Ну и учинил бы нам встряску под занавес, чтобы службу не забывали. А сегодня... Может, войнушка наклевывается? Ты же знаешь, у Рашена на такие штуки феноменальный нюх.
— Да по мне, хоть война, лишь бы вниз не ехать, — неожиданно для себя выпалила Ива. Смущенно посмотрела на обалдевшего Фокса, пробормотала: — Ну, пока, — и скрылась в каюте.
— А пойду‑ка я потренируюсь, — сказал Фокс себе под нос и повернул в сторону орудийной палубы.

* * *

В душевой шумно плескалась сменившаяся навигационная вахта, она же третья, она же «вахта Кендалл».
Стараясь не смотреть вниз, откуда просвечивал красным двухметровый фаллос, Ива несколько раз перенырнула бассейн. Выгребла на середину, улеглась, раскинув руки, на спину и замерла в неподвижности и блаженстве. Насыщенная лечебными солями вода была гораздо плотнее обычной и легко держала на поверхности стройное тело девушки. Ива закрыла глаза и постаралась, согласно инструкции, задуматься о приятном и необременительном. Почему‑то ей сразу пришло на ум, как здорово шпарить на полной тяге, слушая командные завывания из динамика и треск «доски» под руками Фокса. Наблюдая прямо по курсу огненные шары разрывов. Мягко оглаживая контакты и чувствуя, как малейшее твое движение отдается в послушном организме корабля...
— Тысяча извинений, капитан! — раздался с бортика молодой звонкий голос. — Не беспокойтесь, я к вам спиной... Тут идея одна у парней, а я вроде парламентера к вам...
— Что такое, Кристоф? — спросила Ива, лениво открывая глаза.
— Мы тут задумали в свободное время ходовые учения смоделировать... Завтра вечером. Только не как обычно, а в два корабля. Бросок через Пояс, чисто на скорость, наша вахта против ребят Фальцфейн. Госпожа Фальцфейн вроде не против, но у нее какие‑то личные дела, а нам желательно, чтобы опытный посредник наблюдал. Арбитр. Может, вы посмотрите? Мы в ускоренном режиме, за час управимся...
— Прямо взрыв энтузиазма, — усмехнулась Ива. — Соскучились по работе, балбесы?
— Хочется! — не без вызова сказал Кристоф.
— Ладно, согласна. Только предупредите меня за часок. Все?
— Да нет... Понимаете, капитан, мы в библиотеке сядем, нам бы туда бросить линк от ходового процессора. Чтобы все было по правде.
— Ага. И я, значит, должна идти к техникам и договариваться.
— Ну... В общем, хорошо бы.
— А что бы тебе самому не подойти к старшему технику и не сказать, что я в курсе и все под мою ответственность?
— Ну... — Кристоф замялся. Слышно было, как он на мокром бортике переминается с ноги на ногу.
— Очень ты стеснительный, Кристоф. К человеку подойти боишься, ко мне вот спиной встал...
— Я к вам спиной, чтобы не мешать, — объяснил Кристоф. — А лейтенант Вернер, он такой... Ну, мы его совсем не знаем еще. И потом, он все время где‑то в центральном стволе. Как я его вызову? Кто я ему такой?
Забыв, где она, Ива перевернулась на бок, мгновенно ушла под воду и чуть не захлебнулась. Отплевываясь, она подплыла к бортику, ухватилась за поручень и, отбросив волосы со лба, посмотрела снизу вверх на смущенного Кристофа. Тот действительно стоял к бассейну спиной. Ива про себя отметила, какая у мальчишки рельефная мускулатура, и с тоской подумала, что в тренажерном зале не была как минимум полгода.
— Ты же вроде тоже лейтенант, Кристоф, — сказала она, выбираясь на бортик и усаживаясь, свесив ноги в воду.
— Я чайник второго класса. А он мастер и боец. Да, я стесняюсь. Извините.
— С чего ты взял, что Вернер такой уж боец? — пробормотала Ива, разглядывая свой шрам под грудью. Боевые шрамы астронавты не заращивали. Носили их как медали. Ива вспомнила белую рваную полосу на предплечье Вернера и подумала, что рассказ о том, как он «полз и зацепился», — вранье.
— Он же тонул на «Фон Рее». Потом на «Декарде» горел. С Рашеном он запросто... По имени. И ребята говорят, его из экипажа «Горбовски» в самый последний момент почему‑то вывели. Вроде бы Рашен попросил.
— Ладно, — вздохнула Ива. — Во сколько вы завтра?..
— В девятнадцать бортового. Если, конечно, будет линк. Потому что на обычных процессорах это несерьезно, сами понимаете, капитан. Вы извините, но больше попросить некого... А хотелось бы погонять от души.
— Будет тебе линк, Кристоф, — сказала Ива, поднимаясь на ноги. — Будет тебе полноценная модель в реальном времени. Это ты хорошо придумал, молодец. Значит, найдешь меня завтра в восемнадцать, — она хлопнула Кристофа по плечу и пошла в сторону душевой, но на полпути обернулась.
Кристоф поспешно опустил глаза, но успел охватить Иву взглядом с ног до головы. Воздух в зале был прохладный, и небольшая грудь Ивы с торчащими в стороны и вверх сосками, крепкие стройные ноги в капельках воды, прямые сильные плечи — все это гладкое упругое тело было сейчас чуть напряжено и выглядело отлитым из металла. Кристоф медленно залился краской. Иве захотелось рассмеяться. Очень уж мальчик не умел скрывать эмоции.
— Совсем забыла, — сказала Ива. — Кто от нашей вахты будет в гонках за старшего навигатора?
— Я... — с трудом выдохнул Кристоф, глядя в пол.
— Отлично. Так вот, лейтенант. Ты, конечно, еще не мастер, но задатки у тебя приличные. Лет через десять и к тебе адмиралы будут обращаться по имени. Я это вот о чем. Если ты после всех моих трудов не обгонишь вахту Фальцфейн...
— Мы их сделаем! — поспешно заявил Кристоф.
— ... то я тебя сама погоняю, — заключила Ива. Повернулась и ушла в душевую. Кристоф проводил ее безумным взглядом... Он ничего не мог поделать — перед его глазами мучительным наваждением стояли капельки воды на вьющихся золотистых волосах, и за то, чтобы припасть к этим волосам губами, он готов был отдать все на свете. А уж проникнуть туда, под это сверкающее золото, в сокровенную глубь прекрасного молодого тела...
Из душевой высунулся один из младших навигаторов вахты Кендалл и тут же нырнул обратно.
— Наш Кристоф совсем от любви рехнулся, — объявил он.
— Подумаешь... — сказали ему. — Все такие. Ты ее, что ли, не хочешь?
— Да я ее обожаю! Но не до такой же степени, трам‑тарарам. Это даже как‑то неприлично.
— Мне вот что интересно, это он с горя или на радостях?
— В смысле?
— В смысле поговорит она с Вернером или как? Что толку гоняться на обычных компьютерах. Вот если действительно на нас будет работать ходовый процессор...
— Да не бойся ты. Все ОК. Она на этого Вернера запала. Точно говорю.
— Это получается, мы ей даже подыграли?
— А то! По‑моему, мы после этого отличные ребята. Вилли, нальешь коллегам по стакану за успех капитан‑лейтенанта Кендалл? Нам‑то она все равно не даст, так пусть хоть кому‑то...
— За такое дело налью. Собирайтесь тогда, пошли. А этот Вернер ничего мужик... Порода чувствуется. Хотел бы я посмотреть, как он ее. Или она его.
— Фу, Вилли, как не стыдно!
— Да я так, просто теоретически. В интересах чистой эстетики. Очень уж она сексуальная женщина. Должна, по идее, трахаться, как кошка, направо и налево. А ведь ничего подобного. Вот мне и интересно — почему? Ладно, пошли.
— Погоди, а Кристоф?
— Тоже верно. Он‑то стакан заслужил, в отличие от некоторых. Посмотри, Ален, как там наш приятель?
— Ну, ты сказал! Что, прикажешь мне высунуться и спросить — Кристоф, дорогуша, ты кончил уже?!
Дверь отворилась, и в раздевалку вошел Кристоф. Судя по виду, он все еще был основательно не в себе.
Вахта Кендалл, позабыв свойственную военным астронавтам деликатность, встретила коллегу громовыми аплодисментами.

* * *

В интерьере каюты старшего навигатора доминировало мощное кресло с массой регуляторов и контактов в подлокотниках. В стене перед креслом помещался многофункциональный терминал. В экстренных случаях Ива могла включиться в боевые действия, будучи, что называется, одной ногой в постели.
Ива бросила халат на кровать, достала из шкафа легкий спортивный костюм и натянула его на голое тело. Потом уселась в кресло и вызвала капитана Фальцфейн. Та отозвалась немедленно. Темные волосы мастер‑навигатора Фальцфейн оказались слегка растрепаны, взгляд блуждал. То ли девушка была под мухой, то ли еще что.
— Привет, Марго, — сказала Ива. — Я не помешала?
— Да что ты! — отмахнулась та. — Чем тут можно заниматься, чтобы тебе помешали? Обстановка не та.
— Ты действительно будешь занята завтра?
— А‑а... — усмехнулась Марго. — Да нет, честно говоря. Но мне все эти гонки... Баловство. Все равно нас не сегодня‑завтра распустят. Что толку старое ворошить?
— А помнишь, как мы через Пояс ходили?
— Ну и что? Мало ли куда мы ходили. Ива, ты не думай обо мне плохо, но я правда не хочу. Могу я не хотеть? И тебе советую — плюнь ты. Смотри на вещи трезво. Ни к чему все это. Я, например, мыслями давно уже внизу.
— Но телом‑то ты наверху. Мало ли, как все обернется.
— Я тебе скажу, как все обернется, сестренка. Пару раз мы еще прокатимся туда‑сюда, а потом наш «Муад‑Диб» встанет на капремонт. Только не надейся, он пойдет не в орбитальные доки. Нет, милая, его тоже опустят вниз. А там снимут пушки и отправят на металлолом. Или в буксировщик переделают. И все. Что ты будешь делать тогда? Извини. Просто меня удивляет, как ты за свой мундир цепляешься. Ты же всегда хорошо соображала, милая. Ты бы лучше готовилась к тихой спокойной жизни внизу.
— Счастливая ты баба, Марго, — без тени иронии сказала Ива. Маргарета фон Фальцфейн через два месяца подавала в отставку и выходила замуж. Все у нее было уже решено. Жених, референт одного из Директоров, ставил перед Марго единственное условие — забыть, что она была военным астронавтом, и никогда об этом не заикаться. Он уже заготовил для будущей супруги вполне благопристойную легенду — историю о девушке из космодромной обслуги, с которой он познакомился во время командировки на Марс.
— Наверное, счастливая, — подумав, согласилась Марго. — Не знаю, как я там буду, внизу, но постараюсь своего не упустить. Рожу, это точно. Лучшее средство от воспоминаний. Лет на десять забот полон рот.
— Ладно, — вздохнула Ива. — А я, пожалуй, все‑таки устрою ребятам праздник. Хоть посмотрю, как они твоих охламонов уделают.
— Давай‑давай, — усмехнулась Марго. — Мастурбируй. Честное слово, я тебя не понимаю. Что ты будешь делать, когда группу F разгонят?
— Понятия не имею, — призналась Ива. — Попрошусь, наверное, в коммерческий флот.
— Так они тебя и возьмут! Мало мы грузовиков спалили?
— Ой, Марго, не трави душу!
— Прости, сестренка. Конечно, я тебе не советчик. Может, так и надо — ты станешь с молодыми в библиотеке дурью маяться, а я в это время достану вибратор и засуну его себе по самые печенки. И буду всей душой тебе сопереживать. Чертовски увлекательное занятие — таращиться сразу на двадцать мониторов и давать вводные. Этакая производственная мастурбация. Куда веселее, чем обычный секс, а?
— Дура ты, — сказала Ива от души и отключилась. Некоторое время она сидела, поджав губы от злости, сложив руки на груди и стараясь не расплакаться. Очень уж Марго была в своих рассуждениях близка к истине.
Слегка успокоившись, Ива набрала вызов старшего техника. Вернер откликнулся не сразу, и экран монитора остался черным. Координаты абонента указывали на то, что он сейчас где‑то в центральном стволе «Тушканчика», в разгруженной зоне.
— Да, — сказал голос Вернера. — Я вас слушаю, капитан.
— Вы очень заняты, Эндрю? — спросила Ива робко.
— Страшное дело, — ответил Вернер.
Голос его раздавался на фоне треска и шипения. Где‑то далеко, на пределе слышимости раздался металлический лязг, и кто‑то спокойно произнес: «Восемь. Отлично. Теперь левее».
— Внимательней там! — прикрикнул Вернер, отвернувшись от микрофона. — Почему восемь? Должно быть минимум одиннадцать! Повторить!
— Может, я потом? — спросила Ива.
— Секунду, — попросил Вернер. Судя по всему, он был не в спецкостюме и говорил с какого‑то стационарного терминала в центральном стволе. Примерно минуту Ива с интересом слушала, как он ровным, но очень жестким тоном распекает своих подчиненных, у которых снова получилось восемь, а не одиннадцать. Потом совсем близко от микрофона раздалось тяжелое сопение и что‑то шумно ударилось о твердое.
— Бля! — выдохнул незнакомый голос.
— Ас‑тро‑навт! — сказал издали Вернер с нескрываемой издевкой.
— Ай‑ай, сэр! — отозвались вблизи микрофона не менее язвительно. — Кто же еще. Чужие здесь не ходят.
— Извините, капитан, — Вернер опять был совсем близко. Судя по всему, он в разгруженной зоне передвигался легко и непринужденно. — Так что там у вас стряслось?
— Может, я правда вас потом найду?
— Откровенно говоря, капитан, я бы вас попросил. Мы тут слегка авралим. Знаете, что? Я вернусь в рабочую зону где‑то через шестьдесят минут. Где я смогу вас найти?
— А вы заходите ко мне, — предложила Ива и сама испугалась того, как естественно вырвались у нее эти слова.
— Нет проблем, — сказал Вернер. — А сейчас извините. До свидания.
— До свидания, — сказала Ива, отключая связь и замирая в смущении. Голос Вернера все еще отдавался у нее где‑то в глубине души. Никогда с ней раньше такого не случалось. Это ощущение было необычно, тревожило, беспокоило, от него хотелось освободиться. И в то же время изгнать из себя странное чувство внутреннего смятения означало не прочувствовать его до конца и не понять, что же за ним стоит.
Ива повернулась вместе с креслом и задумчиво осмотрела свою тесную каюту, пытаясь за что‑то зацепиться взглядом и успокоиться. «Неужели я влюбилась? — подумала она. — Вот глупость. Или это просто сексуальный психоз? Марго в такой ситуации достала бы из шкафа вибратор. А я?.. Однако, ну и бардак у меня тут... Он же сюда придет...»
Мастер‑навигатор капитан‑лейтенант Иветта Кендалл вскочила и принялась собирать разбросанное по каюте барахло.

* * *

Энди Вернер подался в астронавты с голодухи. Никогда он не рвался в космос, тем более — на военные суда. Вернеры были потомственными медиками, и Энди с детства твердо знал, что станет нейрохирургом, как отец. Это было его призвание — точные приборы, высокие технологии, работа с микронными допусками, когда малейший просчет означает смерть пациента, и, значит, просчета этого быть не должно. Отец Энди давал ему тренироваться на муляжах и закрывал глаза на то, что мальчишка сбегает в клинику с уроков. В школе хроническое отсутствие Вернера терпели. Экзамены по большинству предметов он загадочным образом умудрялся сдавать более или менее нормально, а счета за обучение всегда были оплачены в срок. Даже одноклассники ни разу толком не побили этого наглого выскочку.
Позже Вернер никогда не вспоминал то время — прекрасные дни, когда жизнь на Земле постепенно налаживалась, появлялось все больше еды и красивых интересных вещей, а люди были счастливы предчувствием того, что все беды позади и дальше будет еще лучше. Кошмарная Полночь, до самых основ потрясшая Землю, отступала. Даже в пророчествах Нострадамуса на ближайшую тысячу лет ничего дурного не планировалось. На улицах Парижа открывались кафе, заново отстраивался Рим, а в далекой сытой Америке вообще намечался перманентный рай земной.
В эту самую Америку родители Вернера и собрались в отпуск. Им очень хотелось посмотреть страну, большая часть которой осталась такой, как в легендарные старые времена — зелень, синие реки, и даже, говорят, дикие животные. Энди тоже мечтал увидеть какого‑нибудь зверя и поездке очень радовался. Вместе с сотней других европейских туристов семья пересекла Ла‑Манш, вступив таким образом на американскую территорию, прошла санитарный контроль и погрузилась на лайнер‑субмарину, направлявшуюся через Северный полюс в метрополию.
Энди стоял в ходовой рубке и благоговейно наблюдал за работой экипажа, когда лодка на крейсерской скорости протаранила неизвестный объект. Пассажирский отсек затопило в несколько секунд, и выйти оттуда никто не успел. Из пятнадцати чудом выбравшихся на поверхность десять человек умерло от переохлаждения. Остальных подобрали спасатели. Через две недели осунувшийся Энди вышел из больницы на улицу Ванкувера, огляделся и понял, что идти ему некуда.
Разумеется, у него были какие‑то деньги и в кармане лежал билет домой. Но парижская квартира пошла с молотка за неожиданно серьезные долги отца, а страховка оказалась мизерной. Как большинство европейских семей, Вернеры жили в кредит. По возвращении на родину Энди предстоял визит в инспекцию по делам несовершеннолетних и масса других приятных вещей.
— Подкормить‑то мы тебя найдем чем, — сказал ему главврач. — Но насчет работы — извини. Во‑первых, нам местных‑то девать некуда. А во‑вторых, тебя все равно иммиграционный контроль накроет. Честное слово, ехал бы ты на родину.
Пару недель он скитался по городу. Ночами заливался слезами в маленькой комнатке дешевого пансиона, а днем искал способы выжить. Он не мог ехать в Париж. От одной мысли, что он теперь один будет ходить по улицам, где все напоминало счастливые детские прогулки за руку с обожаемыми родителями, ему становилось дурно. А еще он безумно не хотел в приют.
Потом кончились деньги, потом его вежливо попросили и из пансиона, и с больничной кухни. Никому он был не нужен во Франции, никому не оказался нужен и в Америке. Ему было пятнадцать лет, и он остался совершенно один. Энди вышел на непривычно зеленый бульвар, присел на скамейку и заплакал.
— Что, браток, проблемы? — весело спросили его.
— Да пошел ты... — сказал Энди по‑русски, не поднимая глаз.
— Какой ты невежливый, земляк! — рассмеялся все тот же голос. — И нечего реветь. Moskva slezam ne verit.
Энди ошеломленно уставился на собеседника. Перед ним стоял молодой человек лет двадцати пяти с жестким мужественным лицом и неожиданно живыми смешливыми глазами. Одет он был в форму военного астронавта с лейтенантскими нашивками.
— Yolkee‑palkee! — воскликнул молодой человек, хлопая себя по лбу. — Так я знаю, кто ты! Это ведь ты американскую подлодку утопил! Ну, земляк, ты везунчик! А им, уродам, так и надо!
Энди против воли улыбнулся. Было в этом лейтенанте что‑то такое, что заставляло ему верить.
— Так, — сказал лейтенант, усаживаясь рядом и протягивая руку. — Честь имею, навигатор первого класса лейтенант Uspensky Oleg Igorevich. А ты, дружище...
— Andrey Verner, — сказал Энди, одной рукой утирая слезы, а другой пожимая крепкую ладонь.
— Я читал в новостях, — кивнул лейтенант. — Считай, я все про тебя знаю. Кроме одного — куда ты теперь собираешься и как вообще дальше...
— Понятия не имею, — признался Вернер и с ходу рассказал лейтенанту всю короткую, но содержательную историю своей жизни, завершившуюся столкновением с экранированной от радарного сигнала военной субмариной, дежурная вахта которой прошляпила идущий лодке в борт гражданский лайнер.
— Да, — сказал лейтенант, выслушав Энди. — Знаешь, дружище, в чем истинный смысл второго закона термодинамики? Как ни упирайся, а бардака все больше. И чем серьезнее ты упираешься, тем страшнее неразбериха. В космосе, доложу я тебе, все то же самое. Но бывают такие люди — везучие, которых это не касается. Вот ты, например. Сел на скамеечку, и тут же к тебе подошел человек, который может кое‑что подправить. Главное, как меня сюда занесло, не представляю. Я обычно другим путем хожу, он короче. Ну ладно, Andrey, пошли.
— Куда? — спросил Энди.
— Тебе пятнадцать, — сказал лейтенант. — Я верю, что, имея соответствующий инструмент, ты можешь распилить мою башку пополам, и я от этого стану только умнее. Но в клинику тебя сейчас даже санитаром не возьмут. Соображаешь?
— А то, — невесело усмехнулся Энди. Уж что‑что, а это он уже выяснил.
— Значит, тебе нужно как‑то перекантоваться несколько лет при халявной кормежке и жилье, — продолжил лейтенант. — Ничего, что я так по‑простому, без церемоний? Давай уж реально смотреть на вещи.
— Да я понимаю, — кивнул Энди.
— В Париже тебе дадут нищенское пособие и загонят в дешевую школу. Потом ты пойдешь на завод и будешь там вправлять мозги роботам, а ночами станешь готовиться в университет. Тебе придется очень туго, но ты пробьешься и получишь стипендию. Еще пять лет впроголодь с жуткими нагрузками, потому что днем ты будешь учиться, а ночами вкалывать санитаром. Учиться ты будешь очень хорошо, чтобы не отняли стипендию, и работать тоже придется до седьмого пота, чтобы не выгнали. И это еще лучший вариант. Это, считай, если тебе по‑прежнему будет везти. Но может статься, что ты останешься до конца своих дней на заводе. На гидропонной фабрике какой‑нибудь... Как ты думаешь, это достойное место для тебя?
— Господин лейтенант, — сказал Энди твердо. — Не надо меня уговаривать. Я и сам понимаю, в каком положении оказался. Куда вы меня зовете? Расскажите — я пойду. Я вам почему‑то верю.
— Молодец! — сказал лейтенант. — Это ты правильно. Мне нужно верить, у меня профессия такая. Представляешь — говорю я капитану: сэр, отказ ходового процессора. Управляться не могу. А он не верит... Н‑да. Так вот, Andrey. Если ты разбираешься в медицинской технике, то вся наша аппаратура для тебя не сложнее молотка. К восемнадцати у тебя будет классная профессия, и как военный ты получишь массу льгот. И, между прочим, сможешь перевестись на медицину запросто. Если захочешь, конечно. Вот и решай. До училища десять минут ходу.
— Не знаю, — пробормотал Энди. — Училище... Выше ногу, курсант...
— Ха что ты! — рассмеялся лейтенант. — Это же космическое! Там второй принцип термодинамики работает вовсю. И ребята отличные, гарантирую.
— Я же по возрасту не подхожу... — робко заметил Энди.
— Сделаем, — отмахнулся лейтенант.
— А вы что там, преподаете?
— Да нет. Подбираю себе экипаж из выпускников. Меня временно на учебную базу загнали. Так сказать, в воспитательных целях. За грубость и нетактичное поведение. Но я это училище знаю неплохо. Поверь, там вполне можно жить. Кормят от пуза, отдельные комнаты, и, я повторяю, очень приличный народ. В общем, смотри. По‑моему, это для тебя шанс.
— Я хотел бы еще подумать, — сказал Энди.
— Три дня. Потом я уеду. У тебя деньги‑то есть? Ты, вообще, когда ел последний раз?
— Погодите, господин лейтенант, — попросил Энди. Он спрятал лицо в ладони и несколько минут, сопя, просидел неподвижно.
Лейтенант спокойно ждал.
— Все правильно, — сказал Энди, убирая руки от лица, которое оказалось красным и слегка дергалось. — Все правильно. Я пойду с вами.
— Ты быстро соображаешь для своих лет, — заметил лейтенант. Он поднялся, Энди тоже встал. — Попомни мои слова, даром тебе это не пройдет.
— То есть? — не понял Энди.
— Не быть тебе адмиралом, — объяснил лейтенант. — Впрочем, как и мне.
У дверей училища Энди внезапно остановился.
— Все нормально, — улыбнулся лейтенант. — Я с тобой. Все будет ОК.
— Да нет, — сказал Энди. — Я хотел спросить... Вы мне помочь решили, потому что я тоже русский?
— Ничего себе! — улыбка лейтенанта растянулась чуть ли не до ушей. — А кому еще помогать‑то на этой вонючей планете? Ладно, не дури, Andrey. Какая разница, кто ты по национальности... Тебе было плохо. Как я мог пройти мимо?
— Извините, — пробормотал Энди.
— Ерунда, — сказал лейтенант. — Я, наверное, за свою жизнь раз двадцать вот так сидел один‑одинешенек и впадал в отчаяние, как ты сегодня...
Энди ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он не удержался и спросил:
— И к вам подходили добрые люди?
— Ни‑ког‑да! — рассмеялся лейтенант не без гордости. Он поставил ногу на ступеньку и хитро подмигнул Энди. — Выше ногу, курсант Вернер, — сказал он. — И выше нос. Путешествие началось. Poyehali!
— Poyehali! — откликнулся Энди.

* * *

За последующие годы Энди впадал в отчаяние не двадцать раз, как лейтенант Успенский, а всю тысячу. Он безумно тосковал по родителям и никак не мог понять, отчего судьба так жестоко обошлась с ним. Но он никогда больше не терял самообладания на людях. Военному астронавту такая роскошь не полагалась.
В навигаторы он не прошел из‑за слишком высокой нервной возбудимости. На отделение систем управления огнем его тоже не взяли — реакция оказалась не та. Расстроенный Энди сидел на подоконнике и с тоской рассматривал свой билет в Европу, когда к нему подошел старший преподаватель отделения технической поддержки. Он за шиворот снял абитуриента с подоконника и пять минут с ним поговорил. «А откуда ты здесь вообще?» — спросил он. «Меня привел лейтенант Успенский», — ответил Энди. «Да ну! — рассмеялся преподаватель. — Что ж ты сразу не сказал! Узнаю друга Алекса. Его наш ректор до сих пор без дрожи в голосе не вспоминает. Пошли, астронавт. Считай, я тебя зачислил без экзаменов. И если ты через год не будешь лучшим на курсе, я тебе за лень и раздолбайство голову оторву».
К четвертому курсу за Энди укрепилась репутация блестящего специалиста. Постепенно он входил во вкус — работа с механизмами и электроникой боевых кораблей оказалась не менее тонкой и увлекательной, чем нейрохирургия. Корабли тоже были в какой‑то степени живыми существами, они нуждались в качественной диагностике, и тут Вернеру не было равных. На пятый курс он перейти не успел — за ним приехал знаменитый капитан Успенский, встречать которого выбежало во двор пол‑училища. «Poyehali?» — спросил капитан. "Poyehali! " — ответил Энди. Ему вне очереди вручили нашивки энсина, и Успенский забрал Энди на свой дестроер «Хэн Соло». Два сезона патрулирования в Поясе энсину Вернеру засчитали как дипломную практику. Без малого половина экипажа «Соло» была из таких мальчишек, уже носивших мичманские нашивки, но еще не получивших официального сертификата. Как Успенский протаскивал их всех на борт, Вернер так до конца и не разгадал. Но зато тинэйджерский экипаж, не обремененный излишней привязанностью к жизни ввиду отсутствия детей и жен, буквально творил чудеса. Ордена и медали сыпались на дестроер, как из рога изобилия. Гоняя пиратов и контрабандистов, «Соло» производил маневры, невозможные для судов такого типа, и подолгу ходил с ускорениями, под которыми в других экипажах никто не мог шевельнуть рукой.
Потом Энди тонул на «Фон Рее». Потом затыкал собственным телом пробоину на скауте «динАльт». Потом вляпался в большие неприятности на десантнике «Рик Декард», где дважды был контужен и чуть не сгорел. Взрывался на бэттлшипе «Эндрю Виггин». И эта последняя история оказалась концом его славной карьеры. Лейтенант Вернер приобрел дурную репутацию везунчика. Человека, который выпутывается из смертельно опасных ситуаций. И человека, которого эти ситуации, что называется, находят без долгих уговоров. Его никто не хотел брать в экипаж. Даже коммандер Рашен. Во‑первых, у Рашена на «Тушканчике» был полный комплект, а во‑вторых, у Вернера в результате многочисленных психических травм здорово испортился характер, и он Рашену несколько раз основательно нахамил.
Вернера забраковал лично Задница, тогда еще не адмирал. Он просмотрел его дело, покрутил костлявым носом и сказал: «Этого типа списать под благовидным предлогом. Жаль мужика, но он беду притягивает. Бывают такие люди, к сожалению». И Эндрю не прошел очередную медкомиссию, обнаружившую у лейтенанта критический уровень нервной перегрузки. В принципе, комиссия была не так уж далека от истины, и Эндрю это признавал. Он только обиделся, что ему даже капитана не дали на прощание. Так и загремел в космодромную обслугу — тридцатилетний лейтенант с Пурпурным Сердцем и редкостным послужным списком.
В какой‑то степени это было к лучшему. После катастрофы на «Виггине» Эндрю окончательно возненавидел космос, в котором царит второй принцип термодинамики и, как ты ни упирайся, всегда найдется кретин, готовый ни за что ни про что угробить боевой корабль с тобой на борту.
Но с другой стороны, Вернер, спустившись вниз, погрузился в тоскливое и беспросветное одиночество.
Эндрю чинил станции наведения, менял женщин, как перчатки, и галлонами пил самогон, который механики добывали из гидравлической жидкости. Так он и просидел на Земле всю страшную вторую марсианскую кампанию — работал, пил, трахался, издевался над старшими по званию, совершал эксцентричные поступки и ходил к психоаналитику. В конце концов руководство базы невзлюбило Вернера до такой степени, что стало подыскивать более или менее легальный способ от него избавиться. И тут очень кстати подоспел «Горбовски», на который требовался специалист экстра‑класса. А руки у Вернера не дрожали. Работать он мог.
«Горбовски» был экспериментальным прототипом, кораблем принципиально новой системы, на котором собирались обкатать старую, как мир, идею «нуль‑Т». Предполагалось, что, сгенерировав вокруг себя некое замысловатое поле, эта штуковина сможет то ли проколоть, то ли искривить пространство, раствориться на границе Солнечной и выскочить незнамо где. Детали работ по «Горбовски» были строго засекречены, но о самой идее буквально орали все сводки новостей, подавая затею как безусловно героическую и эпохальную. Особенно журналисты напирали на фантастическую смелость экипажа, смакуя блестящие эпизоды боевого прошлого испытателей‑добровольцев.
Некоторых из этих людей Эндрю знал и обоснованно полагал сумасшедшими. А начальство полагало сумасшедшим его, лейтенанта Вернера. И стало подъезжать к Эндрю с настойчивыми советами пойти в испытатели. В ответ Вернер грязно выражался по‑русски и делал неприличные жесты. Его вроде бы оставили в покое, но в один прекрасный день, когда Вернер, мучаясь с похмелюги, брел на службу, его нагнали механики и стали громогласно поздравлять. Вернер кинулся к ближайшему терминалу Сети, вывел на монитор блок новостей и опешил. С экрана глядела его угрюмая физиономия, а чей‑то голос взахлеб расписывал, какой великий специалист и настоящий герой подал заявление на должность старшего техника «Горбовски». А у ворот базы уже толпилась пресса.
Вернер нехорошо посмотрел на механиков, и ему тут же сунули флягу с бормотухой. Эндрю основательно похмелился, здорово упал духом и потерял над собой контроль.
Журналистов от фатальных увечий спасло незыблемое правило — никаких спецкостюмов за воротами базы. Впрочем, наземному персоналу спецкостюмы и не полагались. Но пару челюстей Эндрю все‑таки свернул. Драться он не умел и поэтому бил так, чтобы уж наверняка. Затем он разогнал спешивший к месту побоища наряд военной полиции, ворвался в кабинет начальника базы, закатил ему истерику, вышиб зуб, сломал ребро и оттаскал за волосы.
И угодил под трибунал.
Позже он рассказывал эту историю Рашену и Боровскому, смеясь. Выходило, что ему действительно здорово повезло. Его могли поставить к стенке, могли загнать на урановую каторгу, что в принципе одно и то же. Но то ли Эндрю чего‑то недоговаривал, то ли его счастливая звезда именно в эти дни горела особенно ярко.
По словам Эндрю, первым и единственным, кто навестил его в камере, оказался капитан Риз, командир того самого «Горбовски». «Пошли с нами, лейтенант, — сказал он. — Тебя же эти сволочи все равно шлепнут. А так хоть какой‑то шанс. Хрен ли нам, смертникам?» — «Не понял», — сказал Эндрю. «У меня половина экипажа из‑под трибунала, — объяснил капитан. — А остальные — е...нутые. Ты что думаешь, хоть один нормальный человек согласится по доброй воле быть первым испытателем нуль‑Т‑корабля? А с твоими‑то руками мы эту хреновину так гениально сломаем, что испытания лет на сто затянутся».
Эндрю почесал в затылке. Командир «Горбовски» начинал ему нравиться.
«Будем себе болтаться вокруг орбитальной верфи и заниматься саботажем, — продолжал капитан. — Все равно эта нуль‑транспортировка — бред. Не верю я в нее. Такой мастер, как ты, считай, для нас спасение». — «А если я не смогу?» — усомнился Эндрю. Капитан пожал плечами. «По большому счету — все равно, — сказал он. — Нам так и так идти за Цербер. А за границей Солнечной кто нас заставит делать то, чего мы не хотим? Ты не сомневайся. Они думают, что я настоящий псих и жду не дождусь, как бы рвануть в это самое подпространство. А я всего‑навсего обычный алкаш. Трус я и сука. Ходил на десантнике, бросал ребят на поверхность. А однажды нажрался до глюков и своего навигатора, хорошую бабу, взял и удавил. Показалось мне, что не туда рулит. Сел за управление, стал отворачивать и собственным выхлопом три десантных бота спалил. Ну, думаю, молодец, долетался. И тут как осенило меня. Выхожу на связь и начальству сообщаю — так и так, не могу больше воевать с мирным населением, свободу Марсу и все такое прочее. Только что в знак протеста сжег три сотни героических десантников, туда им и дорога, кровавым убийцам. А самого хохот безумный разбирает. Меня — бац! — в психушку на экспертизу. И что ты думаешь — нашли какое‑то поражение чего‑то там в башке. Допился, судя по всему. Поэтому и не убили. Но три года в палате — это та же могила, разве что светло. Вот с таким командиром ты пойдешь, лейтенант. Командир‑то я хороший. Тем более не пью вообще ни капли — вылечили. Ну что, согласен?»
Эндрю не глядя подписал какие‑то бумаги, согласно которым исполнение смертного приговора откладывалось на неопределенный срок. Под усиленным конвоем его переправили в закрытый тренировочный центр. Он как раз внедрился в компьютер системы охраны и готовил побег, когда за ним приехал флаг‑адъютант группы F капитан Мозер с секретным предписанием Адмиралтейства. Приговор скостили до пятнадцати лет условно, звание и награды вернули. Оказалось, что на флагмане группы F произошла безобразная драка, и старший техник капитан Скаччи, весь в слезах и соплях, на коленях стоял перед адмиралом, умоляя не отправлять его вниз. А Рашен обратился в строевую часть Адмиралтейства и спросил, где сейчас лейтенант Вернер. «Да он сидит», — ответили ему. «За что?» — удивился Рашен. «Нападение на старшего по званию. Кажется, съездил по морде командиру базы». — «За такое ордена полагается давать, — небрежно сказал Рашен. — Найдите мне его. А я пока с адмиралом флота переговорю и улажу формальности».
Теряясь от смешанного чувства стыда и восторга, Эндрю ступил на борт флагманского корабля, не зная, что сказать Рашену и как его благодарить. Эндрю по‑прежнему не любил космос. Но он понимал, что единственное его спасение — работа. И как минимум, был в долгу перед адмиралом. Которому он зачем‑то остро понадобился.
Уже через сутки, проведенные на «Тушканчике», Эндрю буквально расцвел. Ему поставили безумную по сложности задачу. Но зато адмирал не держал на него зла, а вокруг были отличные люди, элита группы F. И прелестная женщина‑навигатор, которой Эндрю вроде бы тоже понравился. Жизнь наполнилась смыслом. А то, что Вернер оказался в сердце настоящего антиправительственного заговора, его пока не волновало. Он не верил в то, что противостояние может оказаться долгим и жестоким. Он думал, это все понарошку и Рашен, как обычно, старается предусмотреть даже невозможное. Эндрю не был глуп. Но он был неисправимый романтик и открытая душа.
Как раз таким людям больше всего доверял Рашен. Такие не любили умирать и поэтому старались никогда не совершать ошибок. Еще их не тянуло на подвиги. С героями Рашен боролся всеми доступными способами. Недаром его начальником штаба был известный буквоед, задница и саботажник контр‑адмирал Задница, лучшим разведчиком считался отпетый перестраховщик Эбрахам Файн, а за состоянием техники следил зануда Боровский. Отчасти этим объяснялись успехи группы F во второй марсианской кампании. Опираясь на таких, мягко говоря, странных людей, Рашен воевал ювелирно. Задница обеспечивал абсолютную тактическую грамотность операций, Файн ни разу не дал заключения на основе недостаточных данных, а Боровский гнал на верфи любой мало‑мальски побитый корабль. В итоге Задница получил орден, у Файна проявилась в легкой форме паранойя, Боровский слег в больницу. Рашен имел кучу неприятностей в Адмиралтействе, но все задачи были выполнены, а все экипажи группы F — целехоньки.
И Эндрю Вернер, все боевые подвиги которого были делом чисто вынужденным, такое положение вещей от души приветствовал. Под крылом у Рашена он отогрелся и почувствовал себя человеком, которого в беде не бросят. Взамен он работал как проклятый. А ночами ему снилась блондинка с зелеными глазами и обворожительной улыбкой. Мастер‑навигатор Кендалл. Милая Кенди.

* * *

Вернер после работы забежал в душ и теперь слегка опаздывал. Поэтому он спешил и, выскакивая из‑за угла, чуть не сбил с ног весьма представительного господина, одетого в парадную форму военного астронавта — сплошь пуговицы, галуны и прочая бижутерия.
— Ты куда так разбежался? — хмуро спросил его флаг‑адъютант капитан Мозер. — К бабе, что ли?
— Извини, — сказал Вернер и потянулся было поправить сбившийся на сторону аксельбант, но Мозер деликатно вырвался. — А что это у тебя аксель не пришит? Оторвут ведь.
— Когда пришит — некрасиво, — авторитетно заявил Мозер, приводя себя в порядок.
— И пуговица вот на честном слове болтается...
— Тише, ты! Да не дергай! Ну же, Энди! Отпусти!
— Да я так... попробовал. Ты вообще откуда взялся такой красивый?
— Снизу, — устало объяснил Мозер, приваливаясь к стене. Видно было, что он не особенно спешит и рад возможности почесать языком.
— Ну, и как там, внизу?
— Ты что, новостей не видел?
— Мне по Сети бродить некогда, — заявил Вернер. — Я в основном по центральному стволу летаю. Вот тебя бы туда со всеми твоими... причиндалами.
— Ладно, ты, слесарь хренов... Короче говоря, последний опрос показывает — скорее всего на Собрании Акционеров для роспуска военного флота не хватит шести процентов голосов.
— Так отлично! — просиял Вернер. — Это же просто здорово!
— Здорово‑здорово, а ничего не здорово, — неожиданно зло высказался стихами Мозер. — У соседа моего вы...ли борова!
Вернер опешил. О существовании такой лихой баварской поговорки он, судя по всему, не слышал. Даром что был немец только по фамилии.
— Ты чего?.. — с опаской спросил он.
— Да ничего. Видишь, стою, дурака валяю, а дальше идти — боюсь. Мне сейчас твоего папочку в парадку одевать. Бляху ему драить, башмаки чистить и все такое...
— Что‑то случилось? — посочувствовал Вернер. — В Адмиралтейство, к Дяде Гуннару на пистон?
— А то... Слышал, «Рипли» к Церберу послали?
— Даже видел. И правильно сделали, что послали.
— Я не знаю, правильно или как, только вот денежки на бустер твой обожаемый Рашен хапнул из резервного фонда. Никого не спросясь, без серьезного обоснования. Накарябал записочку для отчета... И какая‑то сволочь из штаба Задницы, ясное дело, капнула вниз. А знаешь, что внизу бывает за разбазаривание средств? В лучшем случае припаяют самоуправство. И Рашена теперь — на вздрючку. Ладно, ему не впервой. Только вот если информация выйдет из стен Адмиралтейства и попадет в Сеть... Найдется ведь зараза, раззвонит на всю Солнечную. А Рашен, может, последний вояка, которого на Земле еще с дерьмом не смешали. И плакали твои шесть процентов голосов. Он же эти бабки, считай, украл! А главное, зачем?!
— Во‑первых, не «твои шесть процентов», а наши, — поправил его Вернер. — Или ты уже не наш, а, крыса штабная?
— На себя посмотри, жертва радиации. Таракан реакторный!
— А во‑вторых, ничего ему не будет, — продолжил Вернер твердо. — Ты же сам знаешь, для чего Файн пошел к Церберу. Наоборот, Рашена хвалить надо. Он же, можно сказать, работает на опережение. Защищает мир от внешней угрозы.
— Это, что ли, от чужих? — спросил Мозер с нескрываемой издевкой.
— А от кого же еще?
— Знаешь, Энди, ты, конечно, мужик что надо, но дурак редкостный. Мой тебе совет — про чужих ни слова.
— Погоди... Ты в них что, вообще не веришь?
— В чужих никто не верит там, — Мозер ткнул пальцем себе под ноги. — Согласись, в таком контексте уже не важно, что по этому поводу думаю я. Стоит Рашену только заикнуться о своих идеях, и он всему флоту кинет серьезную подлянку. Тебе сказать, как ведущие психиатры внизу трактуют активные действия по розыску чужих? Или сам в курсе?
— Болезненная тревожность, — мрачно кивнул Вернер, опуская глаза. — Хотя нет, активные действия — это уже симптом мании преследования. Вот дерьмо!
— Они, конечно, тормозят, — сказал Мозер, — но я их понимаю. У Совета Директоров сейчас есть четкая задача — развалить флот и высвободить деньги. Вот они ее и выполняют. А если чужие прилетят и врежут, это будет уже совсем другой разговор. И другая политика.
— Интересно, какую он придумал отмазку, — пробормотал Вернер, имея в виду Рашена, который в Адмиралтействе о чужих, разумеется, не заикнется. Понять это было обидно.
— Придумает что‑нибудь. Он же русский все‑таки. Хитрожопый.
— Как дам в лоб! — пообещал Вернер. — Не посмотрю, что целый капитан.
— Ой‑ой‑ой! — рассмеялся Мозер. — Напугал. Главное, не расстраивайся. Ты же к бабе шел? Вот и думай о хорошем. А то еще не встанет...
— Фу! — брезгливо сморщился Вернер. — Что за слова... Будто и не астронавт вовсе. Говоришь, словно всю жизнь внизу ползал. Стыдно.
— На себя посмотри, — всерьез обиделся Мозер. — Тоже мне, понимаешь, орденоносный герой, весь в шрамах и без пиписки...
— А ты ведь боишься, — неожиданно спокойно заметил Вернер. — Ты же наверняка присмотрел себе местечко в наземных службах. Дал на лапу кому следует... Распустят нас или нет, тебе в любом случае еще лет на десять жирный кусок гарантирован. Интересно, с какой рожей ты подпишешь распоряжение о сдаче «Тушканчика» на слом... Что, угадал?
— Да пош‑шел ты! — почти крикнул Мозер. Обвинение было довольно серьезным. В случае роспуска флота его наземные службы автоматически превращались в контору по инвентаризации всего, что от флота осталось, затем — эксплуатации того, что еще могло летать под коммерческим флагом, а потом и утилизации оного. Неписаный кодекс чести не позволял летному составу участвовать в таких мероприятиях. Считалось, что это предательство.
— А если Рашена вниз спишут, — продолжал зловеще Вернер, — то ведь и твои акции здорово упадут, правда? Это ты сейчас крутой, ходишь адъютантом при самом лихом адмирале. А так ведь — ноль без палочки. И внизу тоже никому не будешь нужен.
— Знаешь, это ведь я тебе в лоб звездану, — прошипел Мозер. — Тоже не посмотрю, что ты всего лейтенант. Не пожалею нищую сиротинушку, психически травмированную да условно освобожденную...
— Попробуй, — сказал Вернер. — Только учти, что я не хотел тебя обидеть. Я просто констатировал факты. И знаешь... Мне тебя жаль.
Мозер неожиданно сник. Ударить Вернера он, конечно, не рискнул бы. А в перепалке у него шансов выиграть не было, потому что Вернер угадал все правильно.
— Злой ты стал, — только и сказал Мозер. — И что‑то очень уж нос задрал. Ты сейчас тоже у Рашена в фаворе. Но были времена, когда ты вел себя по‑другому. Попомни мое слово, он тебя снова выжмет, как тряпку, и выбросит. Чисто русская модель поведения, я эти штучки знаю. Сегодня ты ему нужен, а завтра... И вообще, Энди, не забывай, где я тебя видел и как плачевно ты в этот момент выглядел.
— Я же не герой, — мирно сказал Вернер. — Я так... просто астронавт.
Повернулся и ушел.
Мозер дернулся было с намерением сказать вслед какую‑нибудь гадость, но передумал. На любое его обидное слово Эндрю уже сто раз мог предложить Мозеру, допустим, нырнуть в Юпитер. Или посидеть в тюрьме. Но ведь не предложил.
— Дурак ты, — сказал Мозер уныло.
В тюрьме, куда Мозер за ним приехал, Эндрю выглядел далеко не плачевно. Был в этом человеке какой‑то удивительный несгибаемый стержень. В любой кризисной ситуации Вернер быстро соображал, компетентно действовал и никогда не терял головы. На взгляд Мозера, он был отличный профессионал и настоящий герой. А то, что в обыденной жизни Вернер оказался рохлей и сейчас таскал позорные для своего возраста лейтенантские нашивки, Мозера не удивляло. По его мнению, это как раз была характерная примета героя. Флаг‑адъютант Мозер по‑черному завидовал своему однокашнику, которого другой герой — Успенский — прямо с четвертого курса забрал в космос.
Мозер тяжело вздохнул, сунул руки в карманы и отправился по своим абсолютно не героическим делам. В этом и заключалась разница между успешным и состоятельным Мозером и ободранным неудачником Вернером. Эндрю на каждом шагу подстерегала возможность блестяще проявить себя. Да, это было опасно для жизни, но как же красиво выглядело! И планка Сердца на рабочей куртке Вернера всегда будет волновать девичьи сердца. А все нашивки и галуны Мозера говорили только о респектабельности и добропорядочности, но никак не об умении выживать и спасать других, которое так ценят женщины.
Конечно, Мозер тоже неоднократно имел возможность красиво выступить. Но на совсем другом поприще — штабном, — которое здесь, наверху, считали делом особым, предназначенным для людей умных и дальновидных, только вот, увы, неспособных держать перегрузку и мгновенно принимать решения. Единственным в группе F «штабным», по‑настоящему уважаемым боевыми офицерами, был контр‑адмирал Задница, который в молодые годы отмочил такой подвиг, что не смог больше водить корабли.
А флаг‑адъютант Мозер с детства бредил космосом и очень хотел совершить где‑нибудь в Пространстве настоящий героический поступок. Можно даже с травмой, физической, а лучше еще и с психической, что уж совсем круто. Прийти на выручку, спасти коллег, разнести врага в мелкие клочья, уползти домой на разбитом отражателе и, ступив на твердую землю, с облегчением сказать: «Я сделал все, что мог». Но вот как раз сделать все, что в его силах, прожить отрезок жизни на пределе возможного и вернуться из смертельного боя живым Мозер оказался не способен. И до сих пор страдал по этому поводу комплексом неполноценности. А по пьяни даже горько расстраивался. Хотя, по большому счету, не был ни в чем виноват.
Молодую смелость флаг‑адъютанта хватил столбняк пятнадцать лет назад. Мозер, тогда еще лейтенант, ждал на орбитальной базе погрузки на скаут «динАльт», куда был приписан вторым навигатором. И увидел заходящий на стыковку легендарный круизер «Лок фон Рей», совершивший фантастическое погружение в Юпитер. Мозер знал нескольких ребят с «Фон Рея», в том числе Эндрю Вернера, и поспешил к шлюзу, благо его офицерское звание позволяло ходить везде и совать нос в чужие дела.
А из шлюза выплывали бесчувственные тела в запечатанных спецкостюмах, смотанные между собой электрическим шнуром, чтобы ветром не сносило. Второе, третье... Когда Мозер досчитал до пятидесяти, ему стало плохо. А когда вслед за телами вышли на своих ногах, с трудом цепляясь подошвами за магнитный пол, десять относительно здоровых астронавтов, Мозер не рискнул подойти к ним.
Впереди шел капитан Успенский, еще не подозревающий о том, что месяцем позже он навсегда получит свое знаменитое имя «Рашен». Впрочем, скажи это Успенскому тогда, он бы и ухом не повел. Капитан был вообще никакой, если не сказать жестче. А следом показался Вернер, и в глазах его сквозило плохо скрываемое безумие.
Мозер отступил на шаг, потом еще, а потом не выдержал и удрал. Он не бежал с флота, вовсе нет, только что‑то он в этом проклятом шлюзе навсегда потерял. То ли молодость, то ли готовность рисковать и жертвовать собой. То ли, как он безуспешно уверял себя позднее, глупость. Для очистки совести Мозер дважды сходил на «динАльте» к Марсу и один раз к Венере, но судьба почему‑то берегла кораблик от серьезных неприятностей. Может, потому, что командовал на нем Эбрахам Файн. Но Мозер почувствовал, что вероятность катастрофы накапливается, и подал рапорт на переподготовку. Не успел он год проучиться на штабного аналитика, как «динАльт» схлопотал в Поясе сквозную пробоину. Спасла мечущийся в дыму и огне экипаж только находчивость техника, который оказался возле самой дырки и хладнокровно заткнул ее кулаком. Узнав об этой истории, Мозер напился вдрызг и навсегда успокоился.
Он сделал нормальную карьеру в штабе Задницы, участвовал в планировании ряда удачных операций, считался толковым разработчиком и приятным в общении человеком. Потом Эссекс рекомендовал его во флаг‑адъютанты. Рашену нельзя было врать, и на вопрос, отчего Мозер пошел в штабные, он выложил адмиралу историю про шлюз. Адмирал ему посочувствовал и сказал: «Ладно, принимай дела». Сначала Мозер был от счастья на седьмом небе, работал не за страх, а за совесть и, сам того не замечая, приобрел блестящую репутацию. В Адмиралтействе на толкового и исполнительного Мозера нарадоваться не могли. Но потом картину стала портить его излишняя близость к строптивому русскому. Будучи передаточным звеном между командиром группы F и адмиралом флота, Мозер постоянно ходил по лезвию, рискуя подставиться и с той, и с другой стороны. А когда на твоего начальника стараются оказать давление через тебя самого...
В последние дни ситуация усугубилась. И сейчас, двигаясь к адмиралу с дурными новостями, Мозер нарочно замедлял шаг. Он все прикидывал, когда именно умнее попросить Рашена о переводе вниз и как эту просьбу изложить.
А драпать было самое время. Потому что история с отправкой «Рипли» на Цербер пахнет дурно и Рашену того и гляди оторвут его чересчур умную русскую башку.

* * *

На двери каюты старшего навигатора Кендалл была красным фломастером нарисована конфетка. Рисунок явно делался в одно движение, на ходу, но яркая линия, небрежно брошенная на белый пластик, выдавала недюжинный талант.
Вернер задумчиво ткнул пальцем кнопку вызова, и дверь тут же распахнулась.
— А у нас на «Тушканчике» маньяк, — сказал Эндрю, невольно провожая глазами уплывающую в стену конфетку. — Здравствуйте, капитан. Извините, я немного запоздал... — Он перевел взгляд на стоящую в дверном проеме девушку и с трудом поборол желание схватиться за сердце, которое вдруг основательно защемило. Он не думал, что соскучился по Иве до такой степени. И вообще, он еще не опомнился от бестолковой перепалки с Мозером. Всю дорогу до каюты Эндрю пытался в мыслях примерить себя на место флаг‑адъютанта, а Мозера — на свое. Не вышло.
— Здравствуй, — сказала Ива и отступила назад. Судя по ее виду, она тоже пребывала в легком замешательстве. — Ну, что стоишь, заходи. А маньяков у нас полкорабля.
— Да нет! — отмахнулся Эндрю. — Вот, посмотрите, что у вас на двери нарисовано.
— Мы, кажется, были на «ты», — напомнила Ива, выходя в коридор и закрывая дверь. — Ого! Слушай, это откуда?
— Понятия не имею, — Эндрю все‑таки поднял руку и потер ноющую грудь. Никогда с ним раньше такого не было. Странное ощущение, как будто всем телом он что‑то предчувствовал. Нечто грандиозное и даже пугающее.
Ива стояла в шаге от него, совсем близко, и Эндрю с умилением подумал, какая она трогательно маленькая, уютная и домашняя в легком спортивном костюме и босиком. Ему вдруг безумно захотелось положить девушке на плечо сильную уверенную мужскую руку и защитить Иву сразу от всего на свете. Но рука его плохо слушалась.
— Н‑да‑а, — протянула Ива, разглядывая конфетку. — Художник. Бывают ведь талантливые люди... Один росчерк, а сколько экспрессии. Вот бы его, негодяя, поймать! Чтобы в наказание приличную картину для кают‑компании написал!
— Вы руку не узнаете?
— Слушай, Энди, ты меня достал, — сказала Ива, поворачиваясь к нему лицом. — Не «вы», а «ты».
— Я больше не буду, — скромно пообещал Эндрю. — Узнаешь руку?
Ива еще раз посмотрела на рисунок, покачала головой, открыла дверь и махнула Вернеру — заходи.
— У него пристрастие к красному цвету, — объяснил Эндрю, шагая через высокий порог с вакуумным уплотнителем. — Это же его художество в бассейне‑то.
— Может быть, — кивнула Ива, приказывая двери захлопнуться. — Очень даже может быть...
— Элементарная графологическая экспертиза, — не унимался Эндрю. Он был по‑прежнему несколько смущен, хотя сердце уже отпустило. — Есть же образцы почерка всего экипажа. Достаточно отсканировать эту конфетку и поставить компьютеру задачу. Наверняка в Сети есть какой‑нибудь подходящий софт. Нужно его только найти и скачать наверх. Правда, у нас вспомогательные компьютеры слабенькие, но это ерунда. Ходовому процессору работы будет на пять секунд.
— Ах ты, негодник! — рассмеялась Ива. — А еще мастер‑техник называется!
— Подумаешь, — гордо выпятил грудь Эндрю. — Делов‑то. Все равно этот процессор сейчас отдыхает. Никто и не заподозрит, что у него там на уме... И вообще, у меня один приятель из обычного унитаза самогонный аппарат сделал. На скауте. Там все равно им никто не пользуется. Вот как ребята до Цербера долетят... — Тут он осекся и сделал большие глаза.
— Я молчу! — усмехнулась Ива. — Расскажи еще что‑нибудь.
— Да это все неинтересно. У техников своя жизнь, свои байки. У навигаторов, как я понимаю, тоже. Профессиональный фольклор. У нас только что в центральном стволе такой хохот стоял! Но окажись рядом тот же Боровский, он бы решил, что мы с ума посходили. Хотя и отвечает за боевую часть. А в... Ты зачем меня позвала?
— Молодец, — похвалила его Ива. — Привыкаешь. Слушай, тут дело такое... Надо же, чуть не забыла!
— Я тоже, — неожиданно ляпнул Эндрю. Просто не мог с собой ничего поделать. Взял и сказал.
— А ты о чем забыл? — удивилась Ива.
Вернер крепко зажмурился и выпалил:
— Я уже подумал, что у нас просто свидание!
А когда разжмурился, Ива была совсем рядом и смотрела на него снизу вверх, доверчиво и внимательно.
— Кто ты, Эндрю? — спросила она, в точности как в прошлый раз.
— Или я тебя сейчас поцелую, или умру, — сказал он невпопад.
Вот так просто, без привычных заигрываний, что называется, грудью на амбразуру. «Как даст мне по морде сейчас... — пронеслось в голове. — А я перед ней на колени упаду. Все, пропал. Это любовь. Надо же!»
Но ласковые руки уже обнимали его за шею, а мягкие нежные губы прижались к его губам.
Эндрю осторожно, но крепко обнял Иву и провел кончиком носа по ее щеке. Поцеловал в шею, почти неощутимо, одним дыханием. И заглянул в чуть приоткрытые глаза. И снова поцеловал в губы, страстно, но без напора, без агрессивной мужской жадности, которую знал за собой. С Ивой сейчас был совсем другой Энди Вернер, не тот, которого знали многие женщины там, внизу. Он и сам‑то не узнавал себя.
— Погоди, — сказала Ива, мягко отстраняя его.
Эндрю послушно отодвинулся, но объятий не разжал, только позволил ей чуть увеличить дистанцию. Глаза Ивы по‑прежнему были прикрыты, и вырываться она не собиралась. Каким‑то шестым чувством Эндрю понял, что ей хорошо в его руках. Она просто хотела что‑то сказать.
— Я же действительно забуду, — почти шепотом сказала Ива и, чтобы собраться с мыслями, уперлась Вернеру пальцем в грудь. — Слушай, у нас... тьфу, все путается. У нас ходовой тренаж внеплановый. Но в рубке не получится. Две команды, понимаешь? Соревнование. Мы сядем в библиотеке и вводные будем давать вспомогательным компьютерам. А ты же сам говорил, они слабенькие...
— Что там у вас? — спросил Эндрю деловито, и Ива совсем очнулась. Широко раскрыла глаза (Вернер от восхищения тяжело вздохнул, эти глаза и так были невероятно красивы, а сейчас еще и светились), но в сторону не отошла, а, наоборот, обхватила Эндрю руками за пояс.
— Рейд к орбите Юпитера, на скорость, — объяснила Ива. — Соображаешь?
— Угу. Обзорные мониторы... Правильно, что в библиотеке. Но?
— Вот именно — но. Слушай, Энди, брось туда линк от ходового процессора, а?
— Боровский в курсе? — мгновенно отреагировал Эндрю.
— А это обязательно? — хитро прищурилась Ива.
— Да как сказать... Когда тебе это нужно?
— Завтра к восемнадцати бортового. Ну, к восемнадцати тридцати...
— Понимаешь, милая, я ведь не успею протянуть линк по вентиляционной системе, как это обычно делается. Кабель пойдет открыто, через коридор. И если Боровский об него споткнется... Ладно, ну его. Будет тебе линк.
— Как ты сказал?
— Что?
— Как ты меня назвал?
— Милая...
— Еще раз, — попросила Ива.
— Милая, — повторил Эндрю, внутренне замирая от восторга.
Ива подалась к нему, прижалась лицом к его груди и, опустив глаза, в который раз отметила, какие у Эндрю красивые руки и как ей это нравится. А еще она снова заметила шрам. Эндрю был в рабочей куртке с закатанными до локтя — по моде Ванкуверского училища — рукавами. И длинная белая рваная линия так и бросалась в глаза. Ива осторожно потрогала шрам кончиком пальца.
— Значит, полз и зацепился? — спросила она.
— Ну, в каком‑то смысле зацепился. — Эндрю прижал ее к себе крепче и от удовольствия закрыл глаза.
— Врешь постоянно! — беззлобно обвинила его Ива.
— Да не вру я! История‑то на самом деле идиотская. Был такой скаут, «Язон динАльт». Первый скаут Абрама Файна. И я около года на нем ходил. Совсем еще молодым, лет двадцать пять мне было или около того. Однажды нас загнали в Пояс, базу контрабандистов искать. К полицейским на усиление. И Абрам против обыкновения разлетелся. Вокруг каменюки, давно пора надевать скафандры, а он все соображает что‑то. Нет, думаю, так не пойдет. А пульт техника на скауте в корме, у всех за спиной. И я потихоньку в скафандр влез. Тут Абрам говорит — ладно, мужики, одеваемся. В этот самый момент ка‑ак долбанет! Потом оказалось, что эту зону пиратский дестроер патрулировал. У него тоже вахта спала, наверное. Пираты, они же все кто пьяный, кто еще что... Короче говоря, нас элементарно не заметили. Только в последний момент спохватились и шарахнули беднягу «динАльта» по заднице. Внешняя обшивка — насквозь, а внутреннюю так... порвало слегка.
— Пожар? — догадалась Ива.
— Не то слово. Черный дым, народ поливает друг друга из огнетушителей, крик страшный... Воздух‑то выгорает. И вдобавок сирена орет — разгерметизация. А где дырка, просто не видно, потому что все в дыму. Меня слегка контузило, я сижу, головой мотаю, а шлем‑то закрылся, и вся телеметрия прямо на забрало идет. Смотрю — так вот же дырка, только руку протяни, чудо вообще, что не убило меня. Угадал я с этим скафандром... И главное, здоровая дырка, затягивает ее помаленьку, но слишком медленно. Смертельный вариант, до критической точки секунд десять. Подкачка вовсю старается, а давление падает. Ну, я отстегнулся, шагнул и, собственно, руку‑то и протянул. Сунул. Как‑то машинально. Вот и вся история. Пока разворачивались, пока из Пояса выпрыгивали, я так и стоял с рукой в дыре. И скафандр приварило к обшивке. Ну...
— И тебя пришлось вырезать, — закончила Ива.
— Ага! — простодушно согласился Эндрю.
— Какой же ты врун! — заявила Ива почти восхищенно.
— Есть немножко, — скромно потупился Эндрю.
— Просто невообразимый! — Она медленно потянула вниз застежку его куртки и задохнулась от изумления.
Военные астронавты все были крепкие мускулистые ребята, и Эндрю в этом плане ничем не выделялся, разве что выглядел чуть помассивнее. Но грудь его располосовывали такие шрамы, каких Ива в жизни не видела.
— Не заживляется, — извиняющимся тоном пробормотал Эндрю. — Нужна хорошая пластика, а я не настолько богат.
— Бедный, — прошептала Ива, осторожно целуя его изуродованную грудь. Куртка упала на пол. — Бедный мой Энди...
«Она меня за муки полюбила, — вспомнил Эндрю идиотский стишок, — а я ее... за попу укусил. Что угодно, только не это». Его чуть не разобрал нервный смех, так он был взволнован. Но все‑таки понял, что жалости в голосе Ивы ни на грош. А есть что‑то на грани любования и восхищения.
— А у меня знаешь какая дырка под грудью? — спросила Ива в перерыве между поцелуями.
— Сейчас посмотрим, — сказал Эндрю, осторожно раздевая ее. — У‑у... Это ваше Сердце, капитан?
— Да. А это, — Ива обозначила вопрос прикосновением губ, — ваше, лейтенант?
— Да.
— Ты мне когда‑нибудь расскажешь?
— Клянусь, — выдохнул Эндрю так искренне, что едва не заплакал. Его всего колотило от нежности и восторга.
— Я так ждала тебя... — прошептала Ива, откидываясь назад, чтобы ему было удобнее целовать ее напрягшиеся от возбуждения соски.
— Я так мечтал о тебе...
— Ты когда‑нибудь делал это наверху? На корабле?
— Нет. Значит, мы друг у друга первые?
— Да... Это замечательно, правда?
— Это прекрасно...
— Иди ко мне...
— Милая...
Эндрю не думал, что это окажется так. Он вообще ничего особенного не ждал от сегодняшней встречи. Немолодой уже и много переживший мужчина, он был впервые в жизни по‑настоящему влюблен. До умопомрачения. И готов ради Ивы на все, даже на рыцарское обожание издали. Настроился на серьезный, неторопливо развивающийся роман. Вовсе не хотел форсировать события.
Боялся, наверное.
Но Ива уже не в силах была ждать. Энди Вернер, обаятельный мужик со страшной тайной за плечами, роскошным «хвостом» за спиной и неумелыми попытками скрывать при разговоре внушительный словарный запас... Он был нужен ей. Ива раньше просто не встречала таких людей, по‑настоящему взрослых и по‑настоящему сильных глубокой внутренней силой, которая сквозит в каждом движении и неумолимо притягивает. Ива еще не нашла своего мужчину. А нужен ей был именно такой.
Недаром она все хотела прикоснуться к адмиралу и сказать ему что‑нибудь хорошее. Но всерьез полюбить Рашена не получалось, настолько он был далек от Ивы годами и ответственностью. А вот Энди...
Ива словно всю жизнь его ждала. Он еще нес чепуху про местного художника, рисующего красным, а она уже представляла себе, как потрясающе будет то, что ждет их обоих чуть впереди. Удержать взаимное притяжение трепещущих сердец невозможно, остается только покориться ему. В тесной каюте стало вдруг нестерпимо жарко, а потом этот жар собрался у Ивы в груди и внизу живота, и она умерла бы от удовольствия, если бы не мечтала о большем. На двоих.
В вихре эмоций, рвущихся из влюбленной женщины, Эндрю совершенно потерял себя. Он хотел сначала доказать Иве свою нежность, довести ее до экстаза одними прикосновениями. А уж потом...
Но Ива раскрылась ему навстречу и направила в себя.
И очень скоро потолок каюты отразил ее восторженный крик.

* * *

Контр‑адмирал Эссекс получил награду, в просторечии именуемую «Звезда Урою», в самом начале первой марсианской кампании. Он ходил на дестроере в составе Второго крыла прикрытия группы F и считался лихим командиром, почти что настоящим драйвером. В несчастливый день, окончившийся подвигом, капитану Эссексу приказали идти в одиночный патруль. Его «Роканнон» должен был утюжить пустынный район марсианской поверхности, этакое местное захолустье, где отродясь не было никакого шевеления — только заброшенные шахты. Их просканировали на оружейный металл и электромагнитные поля, отметили, что шахты пусты, и решили чисто для мебели подвесить над районом патрульное судно. Дабы враг худого и не помышлял.
Эссекс крепко выругался и пошел к месту назначения. По прибытии на точку отметился, приказал экипажу начать плановые работы согласно регламенту — не терять же время попусту, — а сам положил локти на командирский пульт и затосковал. Второе крыло прикрытия должно было в этот день идти в самое пекло, отгонять полчища юрких марсианских файтеров, обеспечивая выброску десанта на Ред‑Сити. А он, Эссекс, прохлаждался здесь, над другим полушарием Красной планеты, фактически незаселенным из‑за скудости ресурсов. Поверхность обилием достопримечательностей не радовала. Под «Роканноном» простиралась тоскливая пустынная равнина и торчала одинокая скала, под которой в незапамятные времена устроили горные разработки, забурились на значительную глубину, да и бросили это дело.
Позднее Эссекс устроил такой скандал, что троих разведчиков списали вниз. Как раз за то, что они не догадались забуриться сканером туда же, куда в свое время закопались марсиане. Всего‑то и надо было разведчикам — чуть‑чуть снизиться и обнаружить, что шахты куда глубже, чем указано на старых картах. Но разведчики не стали утруждаться, а Эссекс в итоге совершил героический поступок, угробил хороший корабль, потерял здоровье и почти весь экипаж.
Потому что под скалой неожиданно взметнулись облака пыли, шахты вдруг стали пусковыми стволами, и из них рванули вверх продолговатые черные тела. Потом выяснилось, что стартовало марсианских дестроеров ни больше ни меньше девять штук. Три звена. Но в тот момент, слава звездам, Эссексу показалось, что их меньше. Он заорал так, что почти оглох, и врезал обеими руками по контактам. «Роканнон» взвыл, кувыркнулся и рухнул на перехват.
От скалы до побоища над Ред‑Сити было от силы десять мегаметров, и марсиане думали в решающий момент шарахнуть по земному десанту с фланга. Одинокий патрульный дестроер над шахтами их не волновал, его они легко сбивали на взлете. Марсианским планировщикам была известна тактика землян, и они заранее просчитали любые возможные движения паникующего командира. Едва оторвавшись от поверхности, дестроеры принялись стрелять, перекрывая «Роканнону» пути к бегству. Какой бы маневр уклонения Эссекс ни избрал, везде его ждала пробоина в борту.
Однако Эссекс не паниковал. Атака оказалась до того неожиданной, что землянин не успел ни испугаться, ни даже адекватно оценить силы врага. Он просто селезенкой почуял, что ситуация нештатная, и если как‑то не разрядить обстановку, то родному Второму крылу ничего не сделается, оно умелое, а вот неуклюжие десантные корабли сильно побьют. А до этого пришибут «Роканнон» и его самого, любимого, капитана Эссекса. Поэтому землянин подчинился инстинктам. Он не стал выходить на предписанные уставом маневры уклонения. А просто спикировал отвесно вниз, проскочил сквозь вражеский строй и чудом затормозил у самой поверхности. И пока марсиане расстреливали небо, полагая, что сейчас где‑то над ними вспыхнет пламя, Эссекс, подняв колоссальный столб бурой пыли, разворачивал ползущий от натуги по швам дестроер и истерически хохотал. Потому что дающий у поверхности слишком большую погрешность альтиметр упорно показывал, что «Роканнон» на сто метров углубился в Марс.
Космический бой — дело заковыристое и, на взгляд непосвященного, совершенно не поддающееся мало‑мальски серьезному планированию. Боевые корабли нашпигованы помехопостановщиками и все время сбрасывают ложные цели. Аспидно‑черная обшивка кораблей эффективно поглощает радарный луч. Засечь истинное местонахождение противника — форменная головоломка. В основном точное попадание достигается анализом траектории целей‑обманок. И хорошей работой оптики. Все‑таки, какой бы безукоризненной черноты ни был вражеский корабль, где‑то да саданул его микрометеорит. А еще, как он ни крутись, звезду какую‑нибудь возьмет да заслонит.
И у корабля есть слабое место — корма с хрупкими отражателями. На коммерческих судах отражатель, как правило, один — им опасаться нечего. На дестроерах по четыре, между которыми примостились кормовые батареи. И марсианам стрельнуть бы с кормы в пыльную тучу внизу, но то ли они посчитали, что сами так надымили, то ли просто не успели сообразить. Дестроеры били вверх, отдавая на это часть энергии и потеряв таким образом жизненно важное для них ускорение при разгоне. А «Роканнон» уже встал на ровный киль, высунул из тучи нос, получил идеальную картинку и принялся молотить всеми своими четырьмя основными лазерами.
Три замыкающих судна он просто, что называется, сбил. Как в тире. Пара кораблей потеряла ход и начала сыпаться на поверхность, Эссексу прямо на голову. Третий успел слегка отвернуть и погреб боком, врубив на всю катушку вспомогательные маневровые двигатели в безуспешной попытке их слабеньким упором оттолкнуться от притяжения Красной планеты. Еще одному дестроеру, поднявшемуся чуть выше, Эссекс так расколотил корму, что тот застрял на опасно низкой орбите, откуда ему была все равно одна дорога — сбрасывать аварийные модули. Но остальные пятеро марсиан, сообразив, что дали промашку, бросились врассыпную и начали перестраиваться в боевой порядок. Все они были намертво захвачены следящими прицелами «Роканнона», и никакие ложные цели обмануть Эссекса уже не могли.
Но и сам Эссекс был у марсиан как на ладони. Черное пятно на фоне бурой поверхности. Минута до торжественного погребения. Сначала ровно полминуты на боевой разворот марсиан. Потом еще столько же, чтобы накопить энергию для импульса. И гроб.
«Роканнон» с надрывом шел вверх. Слишком медленно. Реактор захлебывался — он все силы отдал на стрельбу и теперь не мог обеспечить быстрый разгон. Марсиане перестраивались. Тоже не спеша. Они были по‑своему честные ребята, летать учились на Земле и теперь давали Эссексу время подумать — развалиться вместе с кораблем или сбросить экипаж на аварийных модулях. А уж из замаскированной базы спасатели толпой побегут. Ни разу еще мятежный Ред‑Сити не брал в плен астронавтов группы F. Может, даже не убьют.
— Есть подтверждение, — неестественно спокойным голосом доложил старпом. Эссекс кивнул. Второе крыло получило сигнал тревоги и приняло его к сведению. Возможно, на помощь Эссексу уже идет Успенский на красавце «Фон Рее». Хотя умнее было бы записать «Роканнон» в расход и не гонять корабли туда‑сюда попусту. Устав позволяет.
— Когда полная тяга? — убирая руки с контактов, спросил Эссекс. Просто так, чтобы хоть что‑нибудь спросить.
— Не успеем, — ответил старпом. Он все ждал, что Эссекс прикажет садануть одному из марсиан напоследок в борт и всем прыгать в аварийные модули. Но Эссекс решил иначе. И выдал такое, что «Роканнон» на пару секунд утратил боеспособность, потому что все буквально обалдели. Сам Эссекс потом уверял, что на него озарение нашло. Припадок интуиции.
— Внимание! — сказал Эссекс. — Всем стоять! Через тридцать секунд я сброшу модули. Пустые! Ясно?! И уйду на баллистическую. Если кто‑то хочет в плен — милости прошу. Думайте.
Воцарилась напряженная тишина. Экипаж соображал. Кто‑то схватился за голову. Но с места никто не сдвинулся.
— Убрать тягу! Энергию в накопители! — с облегчением приказал Эссекс. — Когда приблизятся, бьем кормовыми.
— Отлично! — радостно провозгласил бомбардир. И работа закипела в прежнем темпе. К аварийным модулям не убежал ни один человек.
«Роканнон» использовал свой единственный шанс — притвориться брошенным и подманить врага к себе вплотную. Марсиане уже почти развернулись. Эссекс сорвал чеку и утопил в гнезде кнопку сброса. Дестроер тяжело мотнуло из стороны в сторону. Корпус его в нескольких местах раскололся, и небольшие секции, озарившись пламенем тормозных двигателей, заскользили вниз.
Эссекс завалил корабль на баллистическую траекторию. «Роканнон», внешне неуправляемый, медленно удалялся от Марса по касательной.
Последующие минуты стали для экипажа таким испытанием, после которого шевелиться может только сумасшедший. Или военный астронавт, что примерно одно и то же. Марсианские дестроеры, словно принюхиваясь, повели носами, провожая модули выхлопными отверстиями лазеров главного калибра.
— Вот суки! — возмутился старпом. — Они ведь нас того... этого...
И тут марсиане начали стрелять.
По «Роканнону» пронесся крик. Это было невообразимо, чудовищно, это воскрешало в памяти рассказы об ужасах Заварухи и Полуночи. Такого на памяти землян не случалось никогда.
Аварийные модули вспыхнули и превратились в облака пара.
— А ведь убили нас, — констатировал старпом. — Ну, гады...
— Одно слово — красножопые, — сообщил бомбардир.
— Ты не ругайся, а думай, что делать, если они не станут нас брать на абордаж, — посоветовал Эссекс. — Они наверняка собираются идти к Ред‑Сити. Им задерживаться тут нельзя.
— Полный ход вдогонку и бьем носовыми, — сказал бомбардир. — Еще парочку расковыряем. Делов‑то.
— А остальные трое нас расковыряют, — добавил сзади кто‑то из навигаторов.
— Всего лишь трое, — заметил старпом. — А было‑то девять.
— Действительно! — удивился Эссекс. — Слушай, и правда девять! Я как‑то даже не посчитал...
Марсиане снова перестроились и взяли курс на Ред‑Сити. В боевой рубке дестроера раздался дружный вздох облегчения.
— Я не понял, — сказал Эссекс. — К нам идет «катафалк» или нет?
— А как же! Сказали «высылаем подмогу».
— Как ты думаешь, — спросил Эссекс старпома. — Пять — это много?
Старпом задумался. Сейчас каждый в экипаже имел право голоса. Сбросив пустые модули, Эссекс фактически лишил этих людей единственного реального шанса на выход из намечающегося боя живыми. Был, правда, еще один шанс, но из разряда сомнительных — на орбите покинуть терпящий бедствие дестроер в спецкостюмах. Тут уж все зависело от того, удастся ли заглушить и катапультировать реактор, сильно ли будет взрываться корабль и быстро ли подоспеет «катафалк», как обычно называли судно, на чью долю выпала спасательная миссия. Целых три «если». Если реактор не долбанет, заражая пространство радиоактивной тучей; если корабль не разнесет в щепы, на которые экипаж сядет, как на вертелы; если капитан спасателя будет достаточно опытен в поисковых работах...
А то, что марсиане расстреляли модули и вышло так, что Эссекс уже один раз всех здорово выручил, было сейчас не в счет.
— Пять — это до хренища, — решил старпом. — Сейчас над Ред‑Сити у наших преимущество минимальное. Да еще и «катафалк» за нами отрядили. И тут являются эти... Конечно, Ред‑Сити мы возьмем, но потерь будет неоправданно много.
Эссекс посмотрел в сторону удаляющихся марсиан.
— Все так думают? — спросил он. — Да? Тогда я даю тягу. Приготовились, господа астронавты. Сейчас кому‑то порвут его красную жопу...
Двадцатью минутами позже Эссекс через пробоину в обшивке прыгнул в космос, сложился пополам, зажал между колен маневровый пистолет и надавил гашетку. «Роканнон» выглядел как настоящее решето, и Эссекс, удаляясь от своего корабля, плакал от обиды. На его глазах прямо в боевую рубку ударил импульс главного калибра и взрывом разнесло в клочья двоих, отчего‑то застрявших поблизости. Эссекс кричал и ругался, не помня себя. А потом он провалился в какое‑то странное забытье, началась постстрессовая апатия, и на борт «Фон Рея» капитана втащили в бесчувственном состоянии. Он все‑таки уничтожил еще один дестроер и основательно повредил второй. Еще одного марсианина походя зашиб Успенский, а оставшиеся двое не пошли к Ред‑Сити, а отвернули к Поясу и затерялись в нем.
Это была чистая победа и настоящий подвиг. Фотография капитана Эссекса красовалась во всех сводках новостей и была навечно зафиксирована в анналах Сети. Земля гордилась своим воином и осыпала его почестями. Но сам Эссекс что‑то очень важное оставил на марсианской орбите среди обломков «Роканнона».
Психологическое кондиционирование он прошел за два месяца и был признан вполне годным к летной службе. «Роканнон‑2» уже готовился к ходовым испытаниям. А Эссекс изменился до неузнаваемости. Он стал медлителен и задумчив. В его душе поселилась тоска. Эссекс не хотел быть героем и совершать подвиги. Еще в училище ему объяснили, что героическим личностям в космосе не место. Слишком дорого стоят боевые корабли для того, чтобы проявлять на них чудеса храбрости. Группа F даже в лучшие времена насчитывала не более пятидесяти судов, и ходили на них люди благоразумные, военные в лучшем смысле этого слова. То есть способные рисковать, но всегда четко просчитывающие допустимую границу риска. И старающиеся не переступать ее.
Земля воевала с бывшими колониями методично и аккуратно. Искала бреши в чужой стратегии и била туда. Но, как говорил капитан Успенский (и был за это многократно наказан), «против второго принципа термодинамики не попрешь». Сто раз Эссекс видел, как другие офицеры расплачиваются за чужие ошибки. И надеялся, что ничего подобного с ним не случится. Но вот — случилось. Эссекс выкарабкался из безнадежной ситуации. И понял вдруг, что еще раз у него такой фокус не получится.
А главное — он потерял веру в благоразумие своих коллег. Оглядываясь назад, он там и сям видел жуткие пробелы в стратегическом планировании операций, позорные тактические ошибки и хронический недосмотр по мелочам. Раньше он этого почему‑то не замечал. А теперь любая нечеткость резала ему глаз. Эссекс всех и вся подозревал в халатности и некомпетентности, и подозрительность его стала приобретать маниакальный характер.
Нечеловеческим усилием воли он снял «Роканнон‑2» с земной орбиты и повел его к Марсу. Но в строй Второго крыла прикрытия дестроер поставил старший помощник. А Эссекс заперся в каюте, вызвал Успенского и рассказал ему о своей проблеме, запинаясь и пряча глаза.
— А ты не нервничай, Фил, — посоветовал с монитора Успенский. — Во‑первых, война фактически закончилась. А во‑вторых... До тебя просто еще слухи не дошли. Нашему крылу нужен молодой и толковый начальник штаба. Кандидатур на сегодня имеется две. Я отбрыкиваюсь, как могу. А ты согласись. И все. Как раз для тебя должность. Засядешь на бэттлшипе, и никаких проблем. Главное — психологам ни слова. А то мигом вниз загремишь.
— Не знаю... — пробормотал Эссекс в замешательстве. — Понимаешь, Алекс, я страшно боюсь ошибок. Любых. И своих в том числе.
— Главное, психологам об этом не говори, — повторил Успенский.
— Слушай, Алекс, неужели я заболел? — в ужасе выдавил из себя Эссекс.
Успенский рассмеялся.
— По‑моему, Фил, ты просто вырос, — сказал он. — Ничего, привыкнешь. А за совет с тебя причитается.
Через неделю Эссекс перешел на штабную работу, и с этого момента он больше ни разу не управлял кораблем лично. И действительно успокоился. Потом его выдвинули в командиры Второго крыла. Потом — в начальники штаба группы F. В этой должности он прошел еще одну войну, точнее полторы, если считать еще рейд устрашения на Венеру. Он стал опытным штабным офицером и редкостной сволочью. Но группа F его терпела. В конце концов, адмирал Рашен мог быть при желании таким гадом, что Эссекс на его фоне просто терялся. И все признавали, что оба этих незаурядных человека заслужили право вести себя так, как им хочется. Зато с ними не пропадешь.

* * *

А теперь две незаурядных личности неспешно приближались по широкому бетонному плацу к зданию Адмиралтейства. Рашен сделал легкое движение рукой, и охрана почтительно отошла подальше. Эссекс поежился — он без охраны чувствовал себя неуютно. Рашен, наоборот, телохранителей на дух не переносил. Он всегда говорил, что телохранители отчего‑то слишком долго живут, а вот охраняемые ими тела — наоборот.
— А вас что, команда не касается? — бросил Рашен через плечо адъютантам. — А ну брысь отсюда!
Мейер и Мозер очень похоже сморщились и немного приотстали.
— Ну? — спросил Эссекс. — Есть идеи?
— Ты бухгалтерию подчистил?
— Успел.
— Значит, ты ничего не знаешь. Все на меня вали. Я на «Рипли» ездил? Ездил. С Абрамом имел конфиденциальную беседу? Да. А в остальном ты не в курсе.
— Как скажешь, Алекс.
— И запомни. Есть только один тип вооружения, которым можно подбить наши суда с Земли. Это решения Собрания Акционеров. Пока Собрания не было, мы потенциально сильнее всех.
— Ага, — уныло кивнул Эссекс.
— Я этих идиотов буду защищать, даже если они мне это запретят в приказе, — неожиданно зло прошипел Рашен. — Если Абрам найдет следы чужих...
— Угу, — поддакнул Эссекс.
— Может ведь такое быть, правда, Фил?
— А то, — снова кивнул Эссекс и покосился на своих охранников.
— Да что ты все озираешься?
— Отвык, — смутился контр‑адмирал. — Как‑то здесь очень неуютно. Ветер... И все такое.
— Потолка нет? — спросил Рашен язвительно. — Жопу спрятать некуда?! Кр‑р‑рыса штабная... Грызун кусачий. Норное животное. Таракан.
— Ты чего? — обиделся Эссекс. — Совсем уже... Того.
— И как я с тобой воевать буду? — пробормотал Рашен, глядя в хмурое небо. — Одно слово — Задница. Эссекс, смени фамилию.
Эссекс протянул руку и крепко взял адмирала за локоть.
— Не психуй, Алекс, — попросил он. — Отобьемся как‑нибудь.

* * *

На большой дисплей, занимавший целую стену в кабинете адмирала флота, была выведена карта Марса. Ничего подобного Рашен увидеть не ожидал и удивленно вытаращился на карту. Эссекс, оказавшись в закрытом помещении, сразу повеселел, расправил плечи и ел взглядом поднявшееся навстречу вошедшим начальство.
— Здравствуйте, молодые люди, — сказал адмирал флота Кениг, отмахиваясь от положенного по уставу салюта. — Прошу садиться. Как самочувствие? Настроение? Что группа F?
— Самочувствие в норме, вверенная мне группа без происшествий, ожидаю приказаний, — доложил Рашен, усаживаясь в кресло.
— Настроение боевое, — соврал Эссекс, садясь так, чтобы Рашен хотя бы отчасти прикрыл его от Кенига.
— Работать готовы? — спросил Кениг.
Рашен и Эссекс от неожиданности переглянулись.
— Так точно, сэр, — сказал Рашен, но интонация его была скорее вопросительная.
— Сейчас объясню, — улыбнулся Кениг. На флоте его за глаза обзывали «Дядя Гуннар». С такой же вот дружелюбной улыбкой Кениг приказывал бомбить заведомо гражданские объекты или намекал, что десанту при захвате марсианских городов следует быть пожестче. А на Венере Кениг устроил форменное побоище. Рашен шефа не винил. Дядя Гуннар подчинялся Директорам, а земное правительство в свое время очень хотело запугать сепаратистов так, чтобы и внукам заказали ссориться с метрополией. Только вот результаты были получены с точностью до наоборот. Население Земли по‑прежнему не дотягивало до ста миллионов, и бескрайние просторы, ждущие умелых рук, лежали в запустении. А свежая кровь, застоявшаяся на планетах‑колониях, что‑то все не спешила влиться в жилы земной цивилизации, страдающей бесплодием и генетическими мутациями. Сепаратисты предпочитали с чудовищными трудностями обживать свои жестокие миры, а Землю обзывали колыбелью вселенского зла. Их тоже можно было понять — со времен страшной Полуночи, убившей девяносто восемь землян из каждых ста, едва минул век, и тем не менее за это столетие Земля умудрилась развязать две межпланетных войны.
— Итак, господа, — сказал Кениг. — Есть для вас халтура. Причем ее хорошо оплатят. Сделка бартерная, но очень выгодная для Земли.
— Опять Марс, — тоскливо кивнул Рашен.
— Опять, — согласился Кениг. — Но он сам просит о содействии. У нас имеется заказ от правительства Республики. В порядке, так сказать, оказания помощи согласно договору о сотрудничестве, дружбе и ненападении. Смотрите, господа.
Карта за спиной Кенига сменила масштаб, и наметанный глаз Рашена тут же опознал участок марсианской поверхности недалеко от южного полюса.
— Так, — сказал Эссекс, подавшись вперед. — Знаю это место.
— И как оно вам? — поинтересовался Кениг.
— Пустыня, — коротко ответил контр‑адмирал.
— Если бы! — усмехнулся Кениг. — Дали мы промашку. Стоило нам это местечко основательно прочесать. А мы ограничились поверхностным осмотром... Это, кстати, в ваш огород камешек, господин начальник штаба группы.
— Мы искали военные объекты, — вступился за своего подчиненного Рашен. — Мы все‑таки не геологи, а группа F.
— Геологи? — хитро прищурился Кениг. — Вы схватываете на лету, господин Успенский. Жаль, что вы не геолог. А то бы у нас уже имелась в этой точке хорошо укрепленная база.
— Уран, — сказал Рашен утвердительно.
— Не быть вам, дорогой Алекс, никогда адмиралом флота, — заметил Кениг.
— Что, слишком умный?
— Опасно умный. Опасно, друг мой.
— А кто же тогда?.. — невоспитанно ляпнул Рашен. Все знали, что Дяде Гуннару осталось несколько месяцев до пенсии.
— Да никто, — мрачно сказал Кениг. — Я полагаю, это будет ваш последний боевой поход.
Услышав слово «последний», Рашен невольно поежился. Эссекс тоже. Как все практикующие астронавты, они были немного суеверны и предпочитали выражение «еще разок». А то, не ровен час, сглазишь, и поход окажется действительно последним в твоей жизни.
— Так что можете не жалеть технику, — продолжал Кениг. — Вырабатывайте ее до упора. До конца. Хоть об поверхность колотите.
— У нас техника и без того на нуле, — вставил Эссекс. — На таких гробах ходим, просто ужас.
— А почему вдруг мы? — спросил Рашен. — Почему, скажем, не полицейские?
— У полиции свои задачи. Они сейчас Пояс наизнанку выворачивают. А ваше дело — уничтожать противника. Вот и будете уничтожать. Знаете, молодые люди, вы меня не уводите от темы. За ужином поболтаем.
— Виноват, сэр.
— Постыдились бы, Успенский, такое вслух говорить, — неожиданно вспомнил старое Кениг. — У вас и так на лице написано, что виноваты. Грубость и нетактичное поведение — это ваш образ жизни. А еще целый адмирал. Даром что русский.
— Какой есть, — гордо сказал Рашен.
— За это и ценю. Значит, так. — Кениг двинул рукой по контактам, и карта увеличилась еще. — Вот, смотрите. Здесь марсиане наметили разработку еще около пятидесяти лет назад. Тогда у них не было для этого мощностей. Сейчас есть. Они двинули на эту точку людей и технику, и все исчезло. Посмотрели со спутника — никаких следов. Отправили спасательную группу — опять с концами. Мимо шел наш полицейский скаут, попросили глянуть, что такое. Прежде, чем его сбили, полицейский засек несколько пусков. В общем, на месторождении кто‑то вовсю копает и вывозит уран в Пояс. Разумеется, когда мимо проходит спутник, жизнь на точке замирает. Вот так. Копаются они там не меньше года и успели хорошо закрепиться. Марсианам такая база не по зубам. А вам — в самый раз.
Рашен через плечо бросил взгляд на Эссекса. Тот неопределенно шевельнул бровью. Рашен брезгливо покосился на карту и уже собирался открыть рот, когда его перебили.
— Только не надо! — попросил Кениг. — Вот только этого не надо! Вы за кого меня принимаете? Десантник с вами будет, это разумеется! Но вы подойдете на точку первыми. Уничтожите все наземные вооружения и собьете все, что попытается взлететь. А потом уже подвалит десантник и произведет высадку под вашим прикрытием. И все, больше от вас ничего не требуется. Останетесь чистенькими. Рыцари, вашу мать!
— Понял, сэр, — кротко сказал Рашен. — Какие еще будут указания?
— Все детали я отошлю вам наверх через несколько часов. Вместе с приказом. Отвалите через сутки. Хватит вам суток? С марсианами в контакты не вступать. Делаете свою работу, и все. Ясно?
— Сколько готовить кораблей? — спросил Рашен. — Одного ударного крыла хватит?
— Все готовьте, — отрезал Кениг. — Всю группу. Десантник с вами пойдет «Декард‑2». В общем, ознакомитесь с приказом — разберетесь.
— Зачем всю группу? — удивился Рашен. — Сорок восемь единиц! Это ж бешеные деньги!
— Денег нам дают немерено, — хмуро сказал Кениг. — А вот данных о том, что творится над южным полюсом Марса, ни хрена нету.
Рашен снова посмотрел на Эссекса. Тот опять двинул бровью.
— Несчастливое имя — «Декард», — сообщил он.
— Это вы к чему? — не понял адмирал флота.
— К тому, сэр, что с нами второй «Декард» пойдет. Имя несчастливое.
— Час от часу не легче! — взорвался Кениг. — Имя ему не подходит, видите ли! Десантник ему другой подавай! Всей группой не хотят идти! Знаете, куда бы я вас послал, будь моя воля?!
— И все‑таки, сэр, почему нужна вся группа? — спросил Рашен.
— В Поясе урана мало, — сказал Кениг. — А вот пиратских круизеров много. Даже по скромным подсчетам не меньше десятка. И как минимум один бэттлшип. И еще не забудьте, что любой пиратский грузовик или буксир — это переоборудованный дестроер.
— И все они тут же бросятся отбивать свои шахты, — саркастически заметил Рашен.
— Запросто, — сказал Кениг.
— Вы что‑нибудь понимаете, контр‑адмирал? — спросил Рашен через плечо.
Эссекс покрутил носом и выпятил челюсть.
— Я тоже ничего не понимаю, — кивнул Рашен. — Господин адмирал флота, разрешите?..
— Ну?
— Почему я не могу для начала провести разведку? Сходит туда‑сюда пара скаутов... Моих‑то не собьют. Определим необходимый состав ударных сил, и тогда уж аккуратненько...
— Сколько вам на это времени понадобится. Успенский? — спросил устало Кениг.
— Вплоть до высадки десанта — месяц.
— Вы на какой планете живете, Успенский?! — почти застонал Кениг. — Не будет у Земли через месяц никаких десантников. Хилые полицейские силы останутся. И все. Нет у нас времени, господа. Пока есть нормальный флот, пока есть ваша группа F, мы должны, мы просто обязаны сделать все, что в наших силах. Все хвосты подчистить. И со спокойной душой — в отставку.
— Почему так скоро? — опешил Рашен. — Почему через месяц?
— Подарок Директоров к Собранию Акционеров, — процедил Кениг. — А также акт доброй воли и признания своей вины перед суверенными народами Марса и Венеры. В Солнечной больше никто и ни с кем не будет воевать. Только полицейские операции. Все, господа. Демилитаризация.
За спиной Рашена шумно вздохнул Эссекс.
— Свободны, — приказал Кениг и отвернулся.
Рашен сунул палец за воротник и покрутил шеей.
— Свободны, — повторил адмирал флота очень тихо. — Валите отсюда. Не будет вам никакого ужина. И видеть больше вас не желаю.
Командование группы F тяжело поднялось на ноги и вышло из кабинета, не прощаясь. А Кениг сгорбился в кресле и закрыл лицо руками.
На улице Эссекс толкнул Рашена локтем.
— Понял хоть что‑нибудь? — спросил он,
— Наше присутствие в околоземном пространстве крайне нежелательно, — сухо ответил Рашен.
— По‑моему, нас убить хотят, — предположил начальник штаба. — Или, как минимум, подставить. Чего это он сказал — «последний»? Может, предупредить решил?
— По сведениям из хорошо осведомленных источников, корпоративная солидарность для адмирала флота не характерна, — пробубнил Рашен.
— Очнись, Алекс! — попросил Эссекс.
— А ты попридержи свою манию преследования, — парировал тот. — Отстань. Занят я. Думаю.
— Господин адмирал, сэр! — позвал сзади Мозер. — Хотите, я внизу задержусь? До вечера. Поговорю с народом, может, выясню что‑нибудь.
— Ничего ты не выяснишь, — помотал головой Рашен. — Нас точно продали. Но кто, за сколько и кому... Готов поспорить, этого не знает даже Кениг.
— И что же нам теперь делать? — осторожно спросил Эссекс, втайне надеясь, что у командира есть идеи.
— Выполнять приказ, — вздохнул Рашен.
Налетевшим порывом ветра с головы Эссекса сбило фуражку и покатило через плац. Изя Мейер бросился за головным убором вдогонку.
— Еще одна дурная примета, — только и сказал Эссекс, глядя, как Изя бегает за скачущей по бетону фуражкой, а та от него уворачивается, будто живая. — Заболеть, что ли?
— Даже если мы упремся, а нас за это разжалуют и посадят, — неожиданно заявил Рашен, — группа все равно уйдет к Марсу. Только мы с тобой утратим за ней контроль. Вот и вся разница.
— Что за пораженческие настроения, Алекс! — искренне возмутился начштаба. — Нам группу бросать нельзя. С тех пор, как сократили заместителей...
— И это тоже было сделано нарочно! — выпалил Рашен.
Эссекс принял у запыхавшегося Мейера свою фуражку, критически ее оглядел и решил на голову не надевать.
— Изя, — сказал он. — Дуй за водкой. И возьми‑ка ты не ящик, а два. Кто его знает...
— Шеф, а нам? — спросил Рашена Мозер.
— Не хочу, — отрезал тот. — Надоело.
— Пожалеете еще, — упрекнул его адъютант.
Рашен одарил Мозера свирепым взглядом через плечо, тяжело вздохнул и полез в карман за бумажником.

* * *

В тесную библиотеку «Тушканчика» помимо двух соревнующихся вахт набилось еще человек сорок. Люди сидели на столах и в проходах, многие стояли. Фокс, важно разгуливая за спинами навигаторов и оттирая животом болельщиков, принимал ставки. Ива с трудом протолкалась к своему месту и через плечо Фокса посмотрела на его мобильный терминал.
— Почему так мало? — удивилась она. — Чтобы за моих — и всего один к двум?!
— Да, — согласился Фокс. — Ставят помногу, но коэффициент неважный. Это, наверное, из‑за того, что у тебя Кристоф поведет. Молодой он еще. А если все‑таки Марго явится, коэффициент опять изменится. Уж она‑то против тебя годовой заработок ухнет, не пожалеет.
— Почему так мало за вахту Кендалл, сволочи?! — крикнула Ива, оборачиваясь к болельщикам.
— Ты не дави на общество, капитан, — посоветовала из толпы Линда. — А дави на кнопку и береги попку. Сейчас люфтваффе покажет твоему французику, как водят корабли.
— От винта! Асы в воздухе! — заорали вразнобой молодые голоса из задних рядов. — Дойч‑ланд, Дойч‑ланд!
— Вот ща как дам по толстой фашистской заднице! — пробасил кто‑то, и голоса тут же стихли.
— И вообще, лучше всех корабли водят евреи! — сообщили от дверей.
— Ого! Капитан Джозеф Мейер, какими судьбами? Здрасте, а я вас и не заметил...
— В гости зашел. Привет.
— Изя! Здорово, солнышко! Как жизнь половая?!
— Спасибо, Линда, хорошо. Только очень пассивно. То есть наш славный начальник штаба имеет меня каждый день во все дырки...
— Ну да, тебя поимеешь! Ты сам натянешь кого угодно... — снова вступил непререкаемый бас.
— Разрешите пройти, господин капитан?
— Заходи. Эй! Постой! Вернер! Ты, что ли?!
— Ну я. А ты кто такой? — хмуро спросил Вернер, осторожно проталкиваясь в дверь мимо увешанного парадными аксессуарами Мейера. Эндрю был в инструментальном нагруднике, из которого во все стороны торчало железо, и он уже чем‑то за Мейера зацепился.
— Да это же Изя!!! — хором объяснили со всех сторон.
— Да хоть Мойша. Капитан, только не шевелись, а то я тебе сейчас все побрякушки оборву.
— Да хрен с ними! Энди! Ты что, не узнал меня? Я Изя Мейер с навигационного!
Эндрю выдернул из мейеровских нашивок и орденов два зажима‑"крокодила", аккуратно снял с пуговицы адъютанта намотавшийся провод и смог наконец‑то поднять глаза.
— Изя? — удивился он. — Быть не может... Точно, Изя. Ну и ну! А я думал, тебя на «Скайуокере» того... — Эндрю ощутимо изменился в лице. Стоящие вокруг астронавты начали переглядываться.
— Цыц! — сказал Изя громким шепотом. — И ничего не «того». Ну, здорово!
— Здравствуй, — медленно произнес Эндрю, разглядывая Изю с непонятным для окружающих замешательством. — Ты извини, я тут должен... Ты меня найди после, ладно?
— Обязательно. Слушай, Энди, а ты почему всего лейтенант?
— Потом расскажу, — пообещал Эндрю, продираясь сквозь толпу к линии терминалов. Вид у него был по‑прежнему довольно обескураженный. Добравшись до кресла Ивы, Эндрю схватился за его спинку и остановился, переводя дух. Ива заметила, как побелели его пальцы, намертво вцепившиеся в мягкий пластик.
— Ты что? — спросила она.
— Привидение увидел, — пробормотал Эндрю, глядя в сторону. — Ничего. Ерунда. Ну и толпа здесь... Эй, Ди Ланца! Этторе, где ты?
— Здесь, патрон! — крикнул техник, устроившийся у дальнего терминала.
— Слетай, пожалуйста, в центральный ствол. Там у Фреда опять не идет.
— А у Фреда по жизни не идет, патрон. Он прирожденный тормоз‑компенсатор.
— Вот ты ему это и скажи.
— Что, прямо сейчас?
— Извини.
— Да ладно, патрон. Я тут все уже отладил, — техник чуть ли не по головам навигаторов полез к выходу. Перед ним уважительно расступались. Далеко не каждый из экипажа «Тушканчика» дал бы так быстро уговорить себя отправиться работать, когда намечалось редкостное зрелище. Большинство из собравшихся в библиотеке астронавтов о работе навигаторов имело самое общее представление. С орудийной палубы или из реакторного отсека не больно‑то разглядишь, как летит корабль и куда именно. Больших обзорных экранов там не полагалось. А сейчас изображение, пусть и ложное, но неотличимое от реального, выводилось сразу на два монитора с трехметровой диагональю каждый.
— Какие у тебя люди... Обязательные, — нашла подходящее слово Ива. — Как ты их умудрился так вышколить всего за две недели...
— Хорошие ребята, — кивнул Эндрю, вглядываясь в ее лицо, и у Ивы побежали по спине ласковые мурашки. — Ну ладно, удачи. Мне тоже пора.
— А зачем ты пришел? — удивилась Ива. — Ты же мог его по связи...
— Не догадываешься? — спросил Эндрю, и Ива подумала: «Сейчас он меня поцелует. При всех. С ума сошел. А я ка‑ак его обниму...»
Эндрю все‑таки ее не поцеловал. Но посмотрел так, что вокруг разве что не зааплодировали. А он кивнул и, провожаемый завистливыми взглядами, пошел на выход. В дверях он еще раз задумчиво оглядел капитана Мейера и исчез в коридоре.
— У нас готовность две минуты, — доложил Кристоф. Ива благодушно кивнула. Она уже перешла от размышлений о том, какой Эндрю внимательный и деликатный, к воспоминаниям о том, как это все безумно и обалденно случилось у них вчера. Ей вдруг стало жарко.
У дверей Изя объяснял, что они с Вернером сокурсники, но давно не виделись, и удивлялся, что Энди очень сильно переменился, стал какой‑то нервный и сухой, а раньше был душа общества и все его любили. «Да нормальный он мужик, — говорил Изе давешний бас. — Чего ты к нему пристал? Ты, что ли, не изменился? Вот, ходишь, как прогулочный бот, весь огнями переливаешься, да и рожу отъел на штабных харчах. А был ведь такой заморыш, тощенький противный жиденок, что я тебя, не помню, что ли...» Потом Изю спросили, кто такой Скайуокер, но адъютант надменно ответил, что это военная тайна.
В задних рядах уже распевали по‑французски. Видимо, акции вахты Фальцфейн начали падать.
Фокс присел на корточки рядом с креслом Ивы.
— Я же говорил, вы будете с Энди отличная пара, — прогудел он ей на ухо.
Иве было настолько хорошо, что она даже не потрудилась схватить Фокса за нос.
— Давай, что ли, команду, Майк, — только и сказала она.
Фокс выпрямился, расправил оплывшие мощные плечи и проорал, надсаживаясь, чтобы перекрыть толпу:
— Всем стоя‑а‑а‑ть!!!
Гул в зале мгновенно стих.
— Готовность! — ровным и звонким голосом сказала Ива.
— Кендалл — есть! — ответил Кристоф.
— Фальцфейн — есть!
— Даю отсчет. До старта десять... девять... восемь...
— Отставить, — скомандовал кто‑то от дверей, негромко, но внушительно.
Все головы повернулись на голос. В дверях стоял Жан‑Поль Боровский. Из‑за его спины выглядывали Марго Фальцфейн и техник Ди Ланца.
— Господа офицеры! — крикнула Ива, вскакивая на ноги. Толпа дружно вытянулась и сделала руки по швам.
— И подберите животы, астронавты, — заметил старпом брюзгливо. — А то пройти невозможно. Капитан Мейер, к командиру группы. Капитан Стенфилд, туда же. Вольно, вольно...
Изя и Линда поспешно выскочили в коридор. Остальные попятились, давая старпому проход. Боровский подошел к Иве, уселся в ее кресло и закинул ногу на ногу. Марго остановилась за его спиной и тупо оглядела собравшийся в библиотеке народ. Ее слегка пошатывало.
— Так, — сказал Боровский. — Навигаторы — на месте. Майк, где твоя свободная вахта?
— Да все здесь, кажется... — пробормотал Фокс, озираясь. — Точно, все.
— Управление огнем — тоже на месте, — кивнул Боровский. — Остальные — вон отсюда.
Болельщики, перешептываясь, стали пробираться к выходу. Разочарованных лиц заметно не было. Конечно, гонки сорвались, но взамен наклевывалось что‑то экстраординарное.
— Внимание, — сказал Боровский. — Соревнования продолжаются, но уже кроме шуток. Старшим навигаторам занять места ведущих. Бомбардир, дай им по два стрелка на главный калибр. Эй, сержант, как вас там...
— Сержант Ди Ланца, господин коммандер, сэр! — рявкнул с порога техник.
— Этторе, да? Помню. Идите сюда. Будьте добры, Этторе, перенастройте управление. Вот диск с задачей, возьмите.
— Есть, сэр! Одна минута, господин коммандер, сэр! — отрапортовал Ди Ланца, густо краснея от волнения.
Ива, утешающе хлопнув по плечу Кристофа, заняла его место и издали подмигнула встрепанной и дико стреляющей глазами Марго. Та раздраженно надула губы и через плечо бросила на старпома полный ненависти взгляд. Боровский, наблюдавший, как Ди Ланца колдует над главным библиотечным процессором, тут же на этот взгляд обернулся.
— Это, конечно, не мое дело, — сказал бдительный старпом, — но ты, Маргарет, на супруга будешь так глядеть. А на меня не стоит.
— А может, я тренируюсь, — парировала Марго.
— Сейчас я тебе устрою ходовой тренаж, — пообещал Боровский. — С заходами в атаку и маневрами уклонения. Я тебе сейчас таких вводных накидаю, похлеще любого вибратора будут.
«Ну и ну, — подумала Ива. — Он что ее, из койки вытащил? Зачем тогда провоцирует? Она же явно не в себе. И вообще, что это за перепалка при младших по званию...»
— Ты, старшой, не распускай язык, — посоветовала Марго ледяным тоном. — Не в училище. И не разевай е...ало. А лучше слюни подбери.
— Простите, капитан, — сказал Боровский с неожиданной кротостью. — Виноват. Допустил бестактность. Приношу извинения. Но вы за последние десять минут дважды игнорировали приказ старшего по званию и должности. В циничной форме. Что я теперь должен, к ордену вас представить?
— А ты и не можешь, — заявила Марго. — Ни представить, ни поставить, ни вставить. Импотент.
— Фу, капитан! — улыбнулся Боровский. Ничего хорошего эта улыбка не предвещала. Младшие навигаторы привычно вобрали головы в плечи.
— Ребята, не заводитесь, а? — попросил Фокс, осторожно кладя руку на плечо старпома. — Что вы, в самом деле.
— А чего он выдрючивается? — не унималась Марго. Глаза у нее неприятно остекленели. Чувствовалось, что старший навигатор капитан Фальцфейн себя не контролирует. — Предложили ему по‑людски, разве что под нос не сунули, а он...
— Замолчите, капитан, — приказал Боровский, по‑прежнему не повышая тона.
— Идите в жопу, коммандер! — ответила Марго.
— А ну, выйдем! — сказал Боровский ласково, чуть ли не мурлыча.
— Да вы что, астронавты! — изумился Фокс, всерьез хватая Боровского за воротник.
— Старшие офицеры, за мной! — приказал Боровский, вырвался из рук Фокса и быстро вышел за дверь.
— Да у него просто не стоит! — объяснила Марго, прижимая для вящей убедительности руки к сердцу.
Фокс осуждающе посмотрел на нее, покрутил пальцем у виска и тоже вышел. Ива, не говоря ни слова, встала и последовала за ним.
Боровский в коридоре стоял прислонившись к стене и глядя в потолок.
— Ты чего, Жан‑Поль? — прошептал Фокс.
— Начинаем терять людей, — сказал Боровский лениво. — Я же говорю, прямой отказ от выполнения приказа. Дважды. За руку ее сюда привел. А она и тут... Сука...
— Ты ей что, помешал? — спросил Фокс. — Ну, в смысле с прибора ее снял?
Стоявшая рядом Ива почувствовала, что краснеет.
— Да она с него вообще не слезает, — отмахнулся Боровский. — Конечно, это совершенно не мое дело, но если бы спросили, я бы сказал, что на боевых судах дрочить отнюдь не возбраняется. Особенно тридцатилетним сумасшедшим бабам. Прости, Иветта. Устал я. Ох, недаром меня Линда предупреждала...
— Да Линда сама с прибабахом, — заметил Фокс. — Психолог...
— Линда в порядке, на все сто, — помотал головой старпом. — А вот Марго — нет. Она больше не может служить. Не хочет и не может.
— И не буду, — лениво произнесла Марго, выходя в коридор и упирая руки в бока. — Во всяком случае, с тобой.
— Да перестань ты, — Боровский отвернулся. — При чем здесь я? Иди, Маргарет. Собирайся. Через два часа жду тебя у главного шлюза. С удовольствием дерну ручку и посмотрю, как тебя смоет вниз.
— Ах ты, бедняга! — сказала Марго вяло и разочарованно. — Я‑то думала, ты мне хоть в рожу плюнешь. А у тебя действительно не стоит.
— Это уже неважно. А важно то, что ты идешь собирать вещи.
— Он меня вы...ть хотел, а у него не стоит, — заявила Марго в пространство и фыркнула. При этом с нижней губы у нее сорвалась обильная слюна и повисла на воротнике.
Боровский посмотрел на Марго с тоской во взоре и снова отвернулся.
— Срать я хотела на вашу службу, — абсолютно без выражения произнесла Марго. — И на ваш «Тушканчик», у которого тоже не стоит.
— Молчать! — неожиданно разъярился Фокс. — А ну, вали отсюда, предательница!
— А ты вообще педераст, — сообщила Марго. — И у тебя не стоит. А ты, Иветта, просто дура.
— Капитан Фальцфейн, — Боровский по‑прежнему глядел в стену. — Приказываю вам идти в каюту и собирать вещи. Прибыть к шлюзу через два часа. В противном случае выдворю с борта силой.
— Просто дура ты, Иветта, — повторила Марго. — Все же знают, что тебя е...т вся твоя вахта. А потом, между прочим, рассказывает. Неужели ты думаешь, что это хоть для кого‑то секрет? Ни у кого здесь не стоит. И все они тебя е...т. И кончают, и кончают... У тебя из ушей не течет?
— Капитан Фальцфейн, — сказал Боровский. — Еще пять секунд, и я вызываю дежурную вахту.
— В три х...я они ее имеют, — заговорщически прошептала Марго на ухо Фоксу. — И кончают, и кончают. И из нее течет...
Фокс мелко затрясся всем телом и не без труда засунул руки в карманы. Он был в спецкостюме, и ему стоило огромного усилия воли не ударить сумасшедшую, вдруг оказавшуюся на месте честного и надежного боевого товарища, с которым вместе было многое пережито. Но сейчас один‑единственный удар Фокса мог стать для Марго роковым. Будь это даже пощечина.
Боровский щелкнул рычажком на груди.
— Аварийную группу ко мне, — сказал он себе в воротник.
Ива стояла ни жива ни мертва. Ей очень хотелось убежать, но Боровский держал ее сзади за пояс. Наверное, сам не знал, куда деть руки.
— Интересно, — Марго попыталась заглянуть Иве в лицо, — а каково это, когда тебе кончают во все дырки? Из тебя потом течет? А в жопу — это больно? И неужели тебе не противно сосать? А ты глотаешь потом, а, Иветта?
— Вы, ребята, идите пока, — сказал Боровский, отпуская Иву. — Отдохните полчаса. Я тут справлюсь.
— Нет, не уходи! — прошипела Марго, подаваясь вперед. Ива, глядя под ноги, отступила к стене, и Фокс плечом заслонил ее. — Расскажи, как это на вкус! — попросила Марго. — Неужели не тошнит?
— Ну ты и дура! — обалдело сказал Фокс. Он неожиданно просветлел лицом и расплылся в улыбке. — Да ты же... Вот это да! Ива, ничего ей не рассказывай!
— Пусть так и помрет невеждой, сгорая от любопытства, — добавил Боровский, включаясь в игру. Это было не очень этично по отношению к тяжелобольному человеку, но мужчины больше сдержаться не могли. Им нельзя было надавать Марго по заднице, но уж довести ее до истерики они были готовы. Пусть это и не Марго совсем, а так — безумная говорящая кукла.
— Майк, пойдем... — через силу прошептала Ива.
— Конечно, солнышко, — сказал Фокс, обнимая ее за талию и уводя по коридору в сторону жилой палубы. Марго проводила их хищным взглядом и двинулась было вслед, но ее схватила за руку усиленная спецкостюмом железная длань Боровского. И тут‑то Марго испустила дикий вопль и кинулась рвать старпома в клочья.
Мимо Ивы и Фокса с грохотом пронеслась аварийная команда — пятеро в спецкостюмах, увешанные разнокалиберным снаряжением. Ива не выдержала, повисла на толстой шее бомбардира и разрыдалась.

* * *

Боровский нашел Иву и Фокса в боевой рубке, темной и пустынной по случаю орбитального дрейфа. Мастер‑навигатор Кендалл заливалась слезами, а Фокс ее по мере сил успокаивал. Сил у него явно не хватало.
— Да плюнь ты, Кенди, — сказал Боровский. — Ну чего с нее возьмешь, с сумасшедшей?
Ива согласно кивнула и разревелась в голос. Мужчины переглянулись и отошли в угол.
— Ну? Как там наша Марго?
— Зуб сломала.
— Кому?
— Себе. Кусаться вздумала, с‑сука... — Боровский сунул Фоксу под нос свой правый рукав. На мягкой обтяжке спецкостюма медленно разглаживалась вмятина.
— Так все‑таки? — спросил Фокс. — По‑моему, общественность имеет право знать.
— Да ничего там не было. — Боровский смущенно потупился, и Фокс ему поверил. Если бы в каюте Марго «что‑то» имело место, старпом вел бы себя иначе. А так ему действительно нечего было сказать.
— Я вызвал ее по связи, — объяснил Боровский. — Говорю — пошли в библиотеку. Она спрашивает — зачем? Я — работать будем. Она снова — зачем? Я говорю — вводная изменилась, Рашен приказал. Ваши гонки доморощенные превращаем в боевой тренаж. Отрабатываем бросок на Марс...
— За‑а‑чем? — издали поинтересовалась Ива, по‑прежнему давясь слезами.
— А ты не подслушивай, — сказал Фокс. — Ты давай отдыхай. Слушай, Жан‑Поль, а действительно, зачем?
— Что, опять война?! — встревожено спросила Ива.
— Да какая, в жопу, война... — Боровский подошел к пульту старшего навигатора, за которым плакала Ива, и успокаивающе похлопал девушку по плечу. — Так, коммерческая операция. У марсиан пираты руду из‑под носа таскают. Смотаемся к южному полюсу, отработаем по поверхности, собьем пару грузовиков, десант прикроем... Расслабься, Кенди.
— Расслабишься тут с вами... — пробормотала Ива и достала из‑под пульта упаковку гигиенических салфеток. Боровский машинально присел на корточки и заглянул вниз.
— Что вы делаете с этими салфетками? — спросил он, мгновенно переходя на характерный подозрительный и неприязненный тон человека, ответственного за материальное обеспечение корабля. — Картридж пустой уже. Вы их что, едите?
— Нет... мы их в задницу... засовываем... — ответила Ива, яростно сморкаясь.
— Ничего не осталось, — пробормотал Боровский себе под нос. — Ресурса ноль, топлива едва‑едва, прокладки не держат, люди еле живы... Хочу обратно в психушку. Там все было.
— Ты это... — попросил его Фокс. — Не надо про психушку. Ты на «Тушканчике» единственный, кому там понравилось. Вот и держи это при себе.
Ива за пультом комкала салфетки и бросала их по одной в утилизатор.
— Так все‑таки? — повторил Фокс.
— Чего? А‑а... Ну, говорю, я сейчас за тобой приду лично, раз ты такая... И пришел. Вот. А она говорит — все равно не пойду. Не буду. Я ей — Марго, ты что, сдурела? Я твоего рапорта о списании что‑то пока не видел. Так что будь любезна, ноги в руки и бегом на место. Прыжками. И тут вижу, а девица‑то не в себе. Ну совершенно. Взгляд такой... Мать‑перемать! Что делать, не представляю. И тут она сама к двери поворачивается... Ну, думаю, кажется, пронесло. Действительно — мало ли у нас таких случаев было? Космос все‑таки. А вот не пронесло ни фига. И что ее так на сексуальной почве заклинило, а?
— Ты это у Линды спроси, — посоветовал Фокс. — Капитан Стенфилд у нас по сексуальному психозу главный специалист. Даром что пребывает в нем постоянно и безвылазно.
Ива опять сдавленно всхлипнула.
— Да забудь ты, Кенди! — бросил в ее сторону Фокс. — Ну чего ты хочешь от женщины, у которой за всю жизнь ни одного нормального мужика не было? Чтоб не только для секса, а еще и для любви?
— С чего ты взял? — спросила Ива, утираясь рукавом.
— Потому что она ни разу в жизни минета не делала, — объяснил Фокс. — Мечтала, а не делала. Конечно, так и e...нуться недолго. Подавленная сексуальность — дело страшное, с ней шутки плохи.
— Тебе это в психушке объяснили? — через плечо съязвила Ива. — И не смотри на меня! Отвернись!
— Даже когда ты вся в соплях, — сказал Фокс назидательным тоном, — ты все равно самая красивая на «Тушканчике». А может, и во всей группе F. Тебя все обожают. Между прочим, Марго к тебе не приставала?
— Заткнись! — сказала Ива и снова принялась всхлипывать.
— Комплименты у тебя, Майк... — заметил старпом. — А Марго ни к кому не приставала. Может, и зря.
Фокс достал из кармана огрызок сигары и зажигалку и, не обращая внимания на присутствие старпома, задымил. Боровский встал на колени у пульта и заглянул Иве в лицо. Глаза у Боровского были еще более печальные, чем обычно. Умные, совершенно бездонные и чуточку сумасшедшие. Тоскливые глаза. Ива, повинуясь импульсу, обхватила старпома за плечи и уткнулась носом ему в шею.
— Что же будет, Жан‑Поль? — шепотом спросила она. — Что же с нами со всеми будет? Мы тоже сойдем с ума...
— Я думал, что надвигается беда, — также шепотом ответил Боровский. — Я ошибся. Беда уже здесь. Держись, Кенди. Кто угодно может сойти с ума, но только не ты. Без тебя мы пропадем. Ты же наша радость, ты символ группы F. Здесь на тебя все буквально молятся. Пока есть наша Кенди, мы будем ходить в космос.
— Не хочу на Марс, — прошептала Ива. — Опять война. Как мне все это надоело... Жан‑Поль, миленький, ну сделай так, чтобы мы не ходили на Марс, ты же все можешь...
— Прости, — сказал Боровский. — Ты забыла, я уже не начальник. Я всего лишь старпом на «Тушканчике».
— А ты попроси Эндрю, — посоветовал Фокс. — Пусть он тут что‑нибудь сломает.
— Я тебе дам — «сломает»! — рыкнул Боровский, возвращаясь к своей обычной старпомовской манере поведения. — Я сейчас тебя всего изуродую с ног до головы! Бомбардир хренов!
— Не надо «Тушканчика» ломать, — попросила Ива жалостно. — Он такой хорошенький...
— Да ерунда. Вернер не сможет испортить корабль, даже если ты его будешь всем флотом упрашивать, — заметил Боровский, поднимаясь. — Воспитание не то.
— Ха‑ха, — Фокс значительно поднял указательный палец. — А кто реактор катапультировал на «Декарде»?
— Байки, — помотал головой старпом. — Фольклор. На «Декарде» полетело охлаждение, и реактор пошел вразнос. Был жуткий пожар, началась паника. Коммандер Фуш тогда погиб, настоящий был драйвер...
— Убили Фуша, ты хочешь сказать.
— Майк, перестань нести околесицу.
— Это вы о чем? — спросила Ива, безуспешно пытаясь разглядеть свое отражение в антибликовом стекле монитора.
— Да так, ерунда. Майк старые легенды вспоминает.
— А ты не слышала? — удивился Фокс.
— Про что?
— Про мятеж на десантнике «Рик Декард».
— Майк! — прикрикнул на Фокса старпом.
— Да что такое, Жан‑Поль? Почему это Кенди не может знать таких вещей? Она уже в курсе, зачем мальчикам нужны девочки.
— Вот пусть на этом ее образование и закончится, — приказал Боровский. — А ты, бом‑бар‑дир, для начала убери свой огонек. До хануки далеко, отсюда не видать.
— Может, я еще и ботинки надену? — предложил Фокс, кривя лицо, но сигару изо рта вынул и аккуратно загасил о стену. Боровский тяжело задышал и выпятил челюсть. Фокс со вздохом взял с пульта одну из уцелевших салфеток и протер стену.
— Отлично, — сказал Боровский. — А теперь марш за ботинками. По обувании — доложить.
— Ай‑ай, сэр! Разрешите воздержаться от криков восхищения?
— Бегом!!! — заорал Боровский, и Фокса будто ветром сдуло. Старпом заложил руки за спину и прошелся по рубке. Он ждал вопроса, и тот последовал.
— Действительно был мятеж? — спросила Ива, по‑прежнему сидя к Боровскому спиной.
Старпом шумно втянул в себя воздух и снова прошагал от стены к стене.
— Значит, был, — кивнула Ива. — Интересно. Лет семь‑восемь назад, да? Я ведь про «Декард» почти ничего не знаю.
— Да тебе и не надо знать, — пробормотал Боровский. — Зачем тебе эта помойка? На флоте и так достаточно грязи.
— А кто‑то говорил, что я символ группы F, — вспомнила Ива.
— Группа F чиста, как стеклышко. Как белое платье невесты. Как ты, Кенди.
— С чего ты взял, что я такая чистенькая?
— А мне плевать, — заявил Боровский агрессивно. — Я видел, как ты выводила «Энтерпрайз» из пике. Тебе по инструкции положено было прыгать в аварийный модуль и отстреливаться. А ты рулила, как никогда. Ты — астронавт, понимаешь?
— Ничего ты не видел. Ты в обмороке лежал.
— Это официальная версия. На самом деле у меня сердце прихватило. Только смотри, никому не рассказывай, а то старика Боровского вниз спишут. Усекла?
— А то. Не переживай. Я — могила.
— Да нет! Ты мораль прочувствовала? Вторая марсианская кампания вся прошла под этим знаком — тотальный глубокий обморок. Ничего не знаю, ничего не вижу, по существу дела ничего доложить не могу, господин следователь, оставьте меня в покое. А на самом деле по всему флоту творился чудовищный бардак. Во‑первых, корабли были изношены. Во‑вторых, никто уже воевать не хотел. Тебе самой‑то что, нравилось, как наш героический десант Ред‑Сити расчехвостил? Даже Задница и тот сказал — зря воюем. Марсиане скорее в куполах своих задохнутся, чем на Землю поедут.
— Не знаю, — Ива опустила голову и посмотрела на свои босые ноги. — Я как‑то не задумывалась даже...
— А были люди, которые задумывались. Слышала про капитана Риза?
— Конечно! Он сейчас на «Горбовски». Отчаянный мужик.
— Этот отчаянный мужик спалил выхлопом то ли два, то ли три собственных десантных бота. Не лучшая форма протеста, но...
— Быть не может! — Ива так обалдела, что даже забыла про свой облезший педикюр, который еще за секунду до признания Боровского волновал ее больше всего на свете.
— Может, Кенди, еще как может. Риза, конечно, судили. А теперь он капитан судна, которое идет на запланированный подвиг. Вероятность успешного возвращения «Горбовски» оценивают в девяносто процентов, но я так полагаю — врут. И все обитаемые планеты шлют капитану Ризу восторженные послания. Детям рассказывают, какой он герой. А о том, что Риз сделал над марсианской поверхностью, не знает почти никто. А кто знает, тот молчит. Я молчу, например. Хотя мне безумно интересно, на каких условиях Риза оставили в живых.
— Быть не может... — повторила Ива упавшим голосом.
— Кругом парадоксы, — вздохнул Боровский. — А что касается «Декарда»... Ладно, сказавши "а", скажу и «бэ». Впрочем... Извини, Кенди, это, разумеется, не мое дело, но я лучше уточню. У тебя с Вернером что, любовь?
Ива густо покраснела и отвернулась.
— Понял, — кивнул Боровский. — Вот ты его и спроси. Он как раз за «Декард» получил Сердце. Тебе он, наверное, расскажет, как там все на самом деле обернулось. Вообще, Эндрю удивительный человек. У него фантастический талант попадать в истории. Так что, Кенди, я повторяю — беда уже здесь. Если в твоем экипаже Вернер, жди неприятностей. Ты извини, я, собственно, ничего плохого о нем сказать не хочу. И вообще это не мое дело. Но...
— Ты‑то его откуда знаешь? — спросила Ива, не поднимая глаз.
— Да его все знают, — усмехнулся Боровский. — Русских астронавтов всего двое. Как же их не знать? Ну ладно. Ты, Кенди, подходи в библиотеку минут через десять, ОК? Сможешь рулить? Отошла чуток?
— Все нормально.
Боровский кивнул и пошел к выходу из рубки.
— Жан‑Поль! — позвала Ива.
— Что? — обернулся старпом.
— Я хотела... В общем, ты очень хороший, Жан‑Поль.
— А я знаю, — сказал Боровский пренебрежительно, но все‑таки немного смутился. — Мне жена говорила.
Ива рассмеялась. Боровский заговорщически подмигнул ей и вышел. Старпом был очень рад, что утряс все неприятности и на вверенном ему судне воцарился относительный порядок. Хотя бы временно.

* * *

Бэттлшип «Люк Скайуокер» не отличался новизной конструкции и был к тому же под конец первой марсианской кампании уже совсем изношен. И когда полицейским срочно понадобилось судно такого класса на усиление, именно «Скайуокер», пыхтя и разваливаясь, погреб с ними к Поясу долбать пиратскую базу. Как раз старой галоше должно было хватить ресурса на один такой поход.
Полицейская мелюзга отцепилась от неповоротливых мегадестроеров и нырнула в Пояс, а «Скайуокер» покинул конвой и ушел затыкать место возможного прорыва, откуда должны были, по идее, выскакивать недобитые пиратские корабли. Занял позицию и через несколько часов пропал. С бэттлшипа вдруг перестала идти телеметрия. Предположить, что такой мощный корабль уничтожен, никому и в голову не пришло. Тем более что пираты действительно бросились наутек, только вот через совсем другой проход. Операция уже шла вовсю, в Поясе и вокруг него творились форменные гонки на выживание, и посылать на место разбираться было некого.
А бэттлшип молчал, как будто ему все антенны поотрывали.
Поубивав кого надо, а некоторых даже арестовав, полицейские отправили к «Скайуокеру» дестроер, посадив на него для пущего спокойствия ремонтную бригаду. А командир полицейского крыла уселся составлять в штаб группы F язвительную депешу. Мол, знали бы — не просили бы, и каким местом думал тот, кто отправил на серьезное дело этакий летучий хлам. Но тут командир дестроера обалдело доложил, что терпящего бедствие судна не наблюдает. Для начала ему приказали не орать на всю Солнечную, а поискать обломки. Потом всполошились, сообразили, что дело худо, выстроились в поисковый ордер и двинулись прочесывать окрестности. Но бэттлшип словно в Пояс нырнул. Чего, разумеется, быть не могло ввиду солидных размеров и недостаточной маневренности корабля.
Полицейский командир был тот еще драйвер, на поиске и спасении заслужил ордена, и когда в Адмиралтейство переслали его покаянный рапорт, там стрелку переводить и не подумали. А тут же сообразили, что к чему, и виноватого нашли своего. Засудили начальника штаба группы F за потерю бдительности. И думать было нечего — «Скайуокер» дезертировал. За каким хреном это понадобилось экипажу, тоже догадались. «Скайуокер» не раз ходил к Венере, где его командир вполне мог снюхаться с местными. А боевые корабли нейтральная Венера давно потихоньку копила. Тоже бунтовать готовилась.
Разумеется, и следствие, и трибунал шли в режиме глубокой секретности. Официально «Скайуокер» объявили, как, собственно, и было дело, пропавшим без вести. А осужденного начштаба якобы расстреляли за воровство в особо крупных размерах. На самом деле его запихнули в одиночку, дабы устроить очную ставку с командиром «Скайуокера» в случае поимки оного и выяснить, не было ли преступного сговора. Так упрятать военного оказалось несложно — у большинства действующих астронавтов внизу не было ни семей, ни друзей. Некому интересоваться, куда ты пропал. А из интересующихся, которые наверху, попробуй кто заикнуться — не ровен час, сам в урну сыграешь.
Начальник штаба группы F колоссальной силы воли оказался человек. Потому что утопиться в тюремном душе — это вам не для слабонервных. Дышал водой, пока не захлебнулся. Чем и подтвердил, что хранил за душой грешки, а может, и преступный сговор действительно имел место. На вакантную должность прочили Успенского, но тот упирался вплоть до грубости и нетактичного поведения. Тогда назначили Эссекса, которому в приватной беседе порекомендовали сбить с этого русского спесь и вообще навести в группе порядок. Эссекс с Успенским на радостях крепко выпили и тут же, не выходя из‑за стола, вдребезги разругались. Вплоть до перехода на «вы» и обращения друг к другу строго по уставу. Что лишний раз доказывает, как портит характер повышение по службе.
А про «Скайуокер» до поры до времени забыли. Тем более что агентура на Венере след мятежного корабля отыскать не смогла.
Между тем основную пользу из всего этого бардака с загадочным исчезновением линкора вынесли полицейские. Им тут же отдали три новехоньких бэттлшипа. На случай, если дряхлый, но хорошо вооруженный «Скайуокер» вдруг объявится как перевозчик контрабандных руд или, что еще страшнее, — пират.
Но «Скайуокер» не посрамил славного имени и через месяц объявился, как положено геройскому боевому судну, пропавшему без вести — в виде аварийных модулей.
На первый модуль случайно наткнулся патруль. Кусок носовой секции, рассчитанный на спасение персонала ходовой рубки, болтался над Поясом. Целехонький и совершенно пустой. Сняли данные «черного ящика» и обнаружили, что сброс модуля произошел совсем не там, где бэттлшип должен был находиться. Получалось, что «Скайуокер» совершил почти невообразимый бросок вдоль Пояса, а потом — к нему вплотную, словно пытаясь спрятаться. Озадаченные полицейские начали активный поиск и через неделю отловили еще один модуль — для боевой рубки. Тоже пустой.
К спасательной операции подключилось Адмиралтейство. У Марса задержали группу F, а всю остальную армию двинули к Поясу. В итоге беспрецедентных поисков добыли еще четыре модуля. Но тайну гибели «Скайуокера» так и не раскрыли. Да, в модулях оказались люди. Целых двадцать. Только все они на момент катастрофы были в отдыхающей смене.
Как и положено во время боевого крейсирования, эта смена дрыхла по кубрикам, не раздеваясь, закрыв маски спецкостюмов и подключившись к бортовой воздушной магистрали, чтоб попусту не расходовать свои баллоны. Проснулись люди от дикой перегрузки, а потом где‑то в носу раздался страшный бабах. «Скайуокер» кувыркнулся, перегрузка возросла, и коммандер Бэнкс по трансляции заорал: "Всем прыгать! " Ну, они и прыгнули. А больше никто. Припав к экранам в модулях, уцелевшие силились разглядеть покинутый корабль, но космос оказался пуст.
Разумеется, спасенных долго и нудно допрашивали на предмет того, какой силы была перегрузка и какого характера имел место бабах. Установили, что бэттлшип действительно резко прыгнул вперед, получил мощнейший удар в скулу и затем самым полным рванул в направлении Пояса. И только‑то. За кем именно коммандер Бэнкс погнался, как именно схлопотал по носу и от кого удирал, так и осталось загадкой.
«А вдруг чужие?» — спросил один умник в Адмиралтействе и тут же огреб жуткую выволочку.
«Точно чужие!» — сказал Успенский, и ничего ему за это не было, потому что произнес он эти слова шепотом и себе под нос.
«Эй, коммандер! Слыхали, как чужие „Скайуокера“ уделали?» — спросил его Эбрахам Файн, с которым они случайно встретились на базе внизу.
«Потише, Эйб, — посоветовал ему Успенский. — Доложит ведь какая‑нибудь сволочь про такие разговорчики».
«Вы лучше зайдите к нам в разведку, пока я здесь, — сказал Файн. — Покажу один архивчик. Интересный, блин».
«А начальство ваше этот архив видело?» — поинтересовался Успенский. Файн плюнул и ушел. Даже разведка в чужих не верила. Конечно, многие из армейского руководства понимали, что в космосе сплошь и рядом творится нечто, чего люди пока не в состоянии объяснить. Иногда это нечто проглатывало скауты и буксиры. Вот, замахнулось на бэттлшип. Но считать загадочные аномалии пространства разумными — это уже попахивало шизофренией. Космос был жесток, но при ближайшем рассмотрении всегда оказывался мертв.
Прошла еще пара месяцев, и на траверзе Земли вдруг обнаружился очередной модуль со «Скайуокера». В модуле лежал бездыханным лейтенант Джозеф Мейер. С изуродованным лицом и под медикаментозной накачкой, известной в народе как «последний шанс». Когда его привели в чувство, изумляясь отваге и находчивости совсем молодого парня, и Мейер смог говорить, ситуация яснее не стала. В момент неожиданного рывка лейтенант работал в библиотеке. Конечно, «намордник» спецкостюма был у него в нарушение инструкции расстегнут. Когда «Скайуокер» прыгнул, будто его укусили за хвост, Мейер въехал лбом в монитор и на несколько секунд отрубился. Пришел в себя лейтенант от того, что уши у него съезжали к плечам, а глаза как раз собирались вытечь. Мейер поспешно закрыл маску, но поскольку физиономия его существенно изменила конфигурацию, то усилителями бедняге порвало щеки и подбородок. Глотая кровь, он слегка отдышался и собирался уже бежать в ходовую рубку, но тут Бэнкс скомандовал прыгать, и Мейер нырнул в ближайший аварийный лаз. Больше до этого модуля не добежал никто, и лейтенант остался в одиночестве.
Так же, как и остальные спасенные, Мейер согласно инструкции остался ждать прихода «катафалка». Других модулей поблизости не было, и установить с ними радиоконтакт Мейер не смог. А «катафалк» все не ехал и не ехал.
Возможно, Мейера просто не заметили. Модуль при отстреле обо что‑то сильно приложило, и у него не вышли наружные антенны и солнечные батареи. Поэтому молчало радио, и системы модуля опасно пожирали энергию аккумуляторов. Вдобавок лейтенант, даром что был навигатор, осмотрелся и сообразил, что сбросило его непонятно где, но точно не там, где надо. А в опасной близости от Пояса. И судя по всему, над богатой железом зоной, где сканеры «катафалка» могут оказаться не на высоте. Мейер тихо присел в уголок и стал ждать в надежде, что его засекут оптикой.
Не засекли.
Через месяц Пояс уволок его модуль к точке принятия решения. Если ждать дальше, рассудил лейтенант, мощности двигателей модуля уже не хватит на то, чтобы отлипнуть от Пояса и уйти к Земле. Точнее, если запоздать с маневром, то модуль пойдет домой с таким мизерным ускорением, что Мейеру все равно не жить. И провиант сто раз кончится, и кислород он весь «сдышит», да и аккумуляторы сядут окончательно. А так хоть какой‑то шанс — направить модуль на Землю, и, глядишь, на подходе тебя обнаружат.
Оставался, правда, один гаденький нюанс. Топлива в двигательной установке модуля — только на одну посадку. И то на крайний случай. Модуль — не судно, и даже не шлюпка, а спасательный плотик. Но, учитывая военный характер техники, маломощную ходовую часть в нее все‑таки запихнули. С таким ресурсом, какой влез.
Так что рвани лейтенант напрямую к матушке‑Земле, на мягкую посадку у него потом не осталось бы ни малейшего шанса. Конечно, с орбиты его должны были заметить. Но могли ведь и прохлопать. Мало ли железа вокруг болтается. А сгореть в атмосфере, когда ты уже, считай, дома, — просто несерьезно.
Поэтому Мейер решил пойти на риск и двинуть мимо Земли по касательной, чтобы пройти через максимальное число сканируемых зон. Перенастроил двигатели и стартовал. А себе вколол «последний шанс» — комплексную инъекцию из громадной дозы витаминов и умного наркотика, загоняющего человека в псевдоанабиоз. А то кислорода у него оставалось едва‑едва глубоко вдохнуть.
Не прогадал. Заметили, подобрали, вывели из сна.
Восхищенная подвигом родина лейтенанта Джозефа Мейера отогрела, подкормила, допросила, вручила орден и поинтересовалась, чего герой хочет. Мейер заказал для начала пластическую операцию, а потом — курсы переподготовки. Родина не отказала. Только взяла подписку, что про «Скайуокер» и свой героический дрейф Мейер никогда больше не заикнется. А еще провела с лейтенантом обстоятельную беседу в офисе армейской контрразведки. И — отпустила подобру‑поздорову дальше воевать.
Лицо Изе сделали не хуже прежнего, а специальность он поменял с навигатора на штабного аналитика. Чтобы больше в одиночный патруль не ходить никогда. И действительно — очень скоро Мейер прибился к штабу Эссекса, а потом стал адъютантом начальника. Женился (молодец!), нарожал здоровых нормальных детишек (везет же некоторым) и ни на что не жаловался. А когда его спрашивали: «Ты на чем ходил, мужик?», он то врал, то отшучивался.
А через несколько лет «Скайуокер» начал сыпаться на Марс. Ненавязчиво так, по запчастям. Осматривать детали отправили самых проверенных и компетентных, в том числе и лейтенанта Вернера, который еще не успел заработать позднейшую свою репутацию. Ничего вразумительного осмотр не дал. Удалось только выяснить, что бэттлшип порвало на куски невероятно мощным взрывом. Обломки все еще слегка излучали, и комиссия со скрипом и покачиванием головами заключила, что у злосчастного корабля долбанул реактор. Конечно, никак это не вязалось ни с загадочными маневрами, ни с бабахом в носовой части. Но на то и комиссия, чтобы скрипеть и качать головами, а заключения — составлять.
Да, еще Вернер нашел вплавленный в обшивку нагрудник спецкостюма с отчетливыми следами крови изнутри и табличкой «Lt J.Meyer» снаружи. Не без труда вспомнил сокурсника Изю, пожал плечами, о находке доложил по команде и больше об этом случае не думал. Из однокашников Вернера и без того погибла едва ли не половина. А потом Эндрю неожиданно списали вниз, и начались такие личные проблемы, что самому впору было по стенке размазаться.
Разумеется, Вернер не был удивлен, обнаружив сокурсника Изю на борту «Тушканчика», живого и невредимого, да еще и при адъютантском мундире. Он его просто не узнал. Но Мейер ему о себе напомнил. И тут Эндрю, что называется, поплохело.
Может, поэтому он и не поцеловал Иву тогда, в битком набитой людьми библиотеке.
А хотел ведь.

* * *

У своего кабинета Линда остановилась.
— Ты иди, — сказала она Изе, ныряя за дверь, — а я догоню. Мне обуться надо.
Изя кивнул и заспешил по коридору дальше. Но тут ему навстречу открылась дверь, и на территорию жилой палубы ввалилась целая делегация.
Во главе колонны следовал малый состав охраны контр‑адмирала Задницы в количестве шести здоровенных лбов при автоматическом оружии. Следом важно шествовал сам Эссекс, что‑то втолковывая на ходу полушепотом Рашену, злому и взъерошенному. Замыкал шествие техник‑лейтенант Вернер. С боков его подпирали двое охранников Рашена. Вид у них был донельзя воинственный, и Изя на какой‑то миг решил, что Вернера арестовали. Но тут Рашен поднял голову, увидел Изю и сказал: «Ага!»
Изя щелкнул было каблуками, но его уже профессионально взяли за шкирку, развернули лицом к стене и с ног до головы обшарили проворными ладонями.
— Да вы что?! — возмутился Изя.
— Молчать, капитан! — рявкнул Эссекс, и тот благоразумно притих.
В карманах у Изи оказалось несколько пластиковых карточек, пачка салфеток и рамка с голографической фотографией семьи.
— Негусто, — сказал Рашен. — Ну что, Изя, будем сознаваться?
— В чем? — искренне удивился Изя.
Из кабинета вышла Линда, уже в ботинках и тщательно причесанная, и в изумлении уставилась на распластанного по стене Изю.
— Что такое? — спросила она. — Сексуальные домогательства?
— Фил, — сказал Рашен. — Рекомендую — наш психолог капитан Стенфилд.
— Наслышан, — осклабился Эссекс, протягивая Линде руку и пожирая глазами ее мощный бюст.
Капитан Стенфилд отсалютовала, расплылась в улыбке и учтиво пожала руку Заднице.
— Кажется, мы встречались когда‑то внизу, — проворковал Эссекс, не в силах оторвать взгляд от выпуклостей под комбинезоном Линды.
— Очень даже может быть, — в тон ему ответила Линда.
— Прекратить! — скомандовал Рашен. — Линда, мы к тебе. Можно зайти?
Линда сделала приглашающий жест, и охрана волоком утащила Изю в кабинет. Следом зашло начальство. Линда бросила озадаченный взгляд на Вернера, но тот указал ей подбородком на дверь и согласно Уставу вошел в каюту последним. Телохранители Рашена в напряженных позах встали снаружи, и дверь закрылась.
Кабинет у Линды был раза в три больше, чем у адмирала, с уютными креслами, живописью на стенах и прочими расслабляющими аксессуарами. Эссекс, почувствовав вокруг слишком много пространства, тут же ссутулился и отошел в уголок. Здесь действительно было неожиданно просторно, и не скажешь, что жилая зона боевого корабля, да к тому же всего‑навсего круизера. Еще одни такие же личные апартаменты полагались только доктору Эпштейну, но там все было забито медицинской техникой.
Охрана уронила Изю в кресло и угрожающе нависла над опасливо скорчившимся арестантом со всех сторон.
— Молодцы, ребята, — похвалил охранников Рашен. — А теперь свободны.
Старший охраны удивленно посмотрел на Эссекса. Тот кивнул, и бойцы с недовольными лицами убрались за дверь.
— Значит, так, — Рашен заложил руки за спину и подошел к Изе вплотную. — Ты сиди, сиди...
— Можно, я к вашему терминалу?.. — спросил Эссекс у Линды.
— Да, пожалуйста... — Линда, видимо, уже поняла, чего от нее хотят, и исподволь внимательно разглядывала перепуганного Изю. Эссекс с видимым облегчением спрятался за рабочий стол, развернул к себе монитор и принялся теребить контактную доску.
— Связь блокировал, — сообщил он. — Теперь нам не помешают.
— Значит, так, — повторил Рашен. — Это допрос. Я буду спрашивать, а ты будешь отвечать. Быстро и четко. Осознал?
— Так точно... — пробормотал Изя.
— Имя, звание, должность, — без выражения произнес Рашен.
— Капитан Мейер, старший помощник начальника штаба усиленной бригады Attack Force, господин адмирал, сэр!
— Где получал специальное образование.
— Город Ванкувер, Соединенные Штаты, высшее специальное военно‑космическое, факультет навигации, господин адмирал, сэр! Затем курсы штабных аналитиков на базе Орли, Париж, Европа, господин...
— Можно без званий.
— Да, сэр!
— Куда распределен по окончании училища.
— ББК «Пиркс». Младший навигатор, сэр. По окончании переподготовки — БМК «Джон Гордон», сэр!
— Ну, — кивнул Эссекс, глядя на монитор. — Правильно врет. Да я этот файл сто раз видел...
— Это кто? — спросил Рашен, указывая на Вернера, который невоспитанно уселся на край стола и через плечо Эссекса тоже заглядывал в монитор.
— Это Эндрю Вернер, сэр. Мой сокурсник, технический факультет.
— Твой сокурсник утверждает, что ты ходил не на «Пирксе», а на «Скайуокере». У него есть убедительные доказательства.
— Не может быть, сэр, — твердо сказал Изя, распрямляясь в кресле. — ББК «Пиркс», сэр. Младший навигатор. А с господином Вернером мы, извините, сэр, по окончании училища встречались исключительно внизу и о служебных делах не разговаривали.
— Ты уверен, Изя, что скажешь то же самое под гипнозом? — поинтересовался Рашен. Линда сунула руки в карманы и подалась вперед.
Изя опустил глаза и весь как‑то обмяк.
— А? — спросил Рашен. — Не слышу ответа, капитан Мейер, или как вас там.
— Прочему вы ему верите, а мне нет, сэр? — пробормотал Изя. — Вы посмотрите, он сколько лет служит, а всего лейтенант. Он же псих, это все знают.
— Я такой же псих, как ты — капитан Мейер, — процедил Эндрю.
— Цыц! — сказал Эссекс. — Не встревай, лейтенант. Здесь тебе не русская чайная.
— Виноват, сэр.
— То‑то же. Мейер, кто поменял информацию в твоем файле?
— Господин контр‑адмирал! — взмолился Изя. — Ну вы же меня знаете!
— Отвечать!
— Да понятия я не имею, о чем вы говорите, господин контр‑адмирал! В чем дело‑то? Какой «Скайуокер»? Ну, был такой ББК. Кто‑то его в Поясе крепко расколотил, так, что одни модули остались, да и те, говорят, пустые...
— Эта история со «Скайуокером» покрыта завесой секретности от начала и до конца, — вздохнул Рашен, оборачиваясь к Эссексу. — Мы ведь тоже знаем, что он ушел к Поясу вместе с полицией, а назад не вернулся. И все. Правильно, какие‑то аварийные модули нашли, но был ли там кто‑нибудь живой, официально не сообщалось. Вот на этом‑то наш друг Изя и погорел...
— Ничего не понимаю... — почти шепотом сказал Изя.
— Обломки «Скайуокера» потом упали на Марс, — объяснил Рашен. — И твой друг Эндрю...
— Да не друг он мне никакой! — взвыл Изя.
— Не перебивай. Твой никакой не друг Эндрю работал на подхвате в аварийной комиссии. И нашел кусок спецкостюма с табличкой «лейтенант Джей Мейер». Доходчиво объясняю?
— Да этих Мейеров — как говна! — в голос заорал Изя. — Вы что, тоже с ума посходили?! Кого вы слушаете?! — От собственного вопля он сам чуть не оглох и бессильно скомкался в кресле.
— Ох, и не чиста же у тебя совесть, дружище! — сказала Линда.
— Говна на флоте точно много, — заметил Эссекс. — А Мейеров за последние двадцать лет появилось всего‑навсего трое. Один якобы ты. А еще двое, Эфраим и Мордехай, — командиры десантных батальонов. Чего бы им, спрашивается, делать на бэттлшипе, приписанном к группе F? А? Не кажется ли тебе, дорогой мой адъютант Изя, что один из этих Мейеров действительно самое что ни на есть говно?
— А Вернера, между прочим, списали вниз после этого случая, — заметил Рашен. — И загнали в обслугу, чтобы с астронавтами не болтал.
— Это ты зря, — перебил его Эссекс. — Вернера я списал. Ты же мне не говорил, что он твой...
Рашен укоризненно посмотрел на Эссекса и почесал в затылке.
— Видите, ничего не сходится, — поспешно вставил Изя.
Вернер машинально отодвинулся от Задницы подальше и уставился в пол.
— Извини, лейтенант, — сказал Эссекс. — Но тебя после взрыва на «Виггине» и особенно после «Декарда» никто брать не хотел. За тобой беда ходит, ты в курсе? Сам видишь, сплошные неприятности...
— Я их не искал... — тихо произнес Эндрю, не поднимая глаз.
— До чего ж вы суеверные, астронавты! — усмехнулась Линда. — Слушайте, господа адмиралы, давайте зайдите ко мне как‑нибудь, а? Ничего особенного...
— Успеется, — сказал Рашен. — Ладно, Andrey на нас не в обиде. В конечном итоге все обернулось не так уж плохо. И вообще, мы эту ситуацию потом обсудим. Верно, Andrey?
— Все нормально... — тихо сказал Эндрю.
— Так как насчет гипноза? — учтиво спросил Рашен, обращаясь к Линде.
— Никаких проблем, драйвер. Расколю его как миленького.
— Я буду все отрицать, — пообещал Изя. — В смысле — потом.
— Ну, ты дурак! — расхохотался Эссекс. — Ты что же решил, мы тебя судить будем, что ли? Судом присяжных? Ха‑ха‑ха!
— Мы тебя просто в мусоропровод спустим, — объяснил Рашен. — Не переживай, больно не будет. «Последний шанс» тебе воткнем и головой в люк. А летать тебе не впервой, навигатор все‑таки. Pidaras.
— Не посмеете! — окрысился Изя. — Здесь вам не Россия! Быстренько вслед за мной загремите!
— Слушай, Линда, чего он такой агрессивный? — благодушно осведомился Рашен.
— Да он с самого начала все понял, — объяснила Линда. — И никак не может решить, сразу колоться или чуть погодя. Вот, душу отводит, ловит свой кайф, рычит на начальство. Моментом пользуется, крысняк мелкий.
— А‑а... А Россию ты, Изя, лучше не трогай. Здесь точно не Россия, здесь пока что люди живут. А вот из‑за таких, как ты, от группы F может остаться груда металлолома. Давай, что ли, рассказывай, кто ты есть на самом деле. А то у нас времени в обрез. И про мусоропровод я не шутил, клянусь.
— Я потом буду все отрицать, — повторил Изя.
— Ну, заладил, yolkee‑palkee! Изя, мне плевать, что ты скажешь потом. Мне важно знать правду.
— А потом вы меня убьете!
— Не обязательно.
— Это как? — удивился Изя.
— Нам тоже нужны свои люди в Адмиралтействе, — объяснил Рашен. — Между прочим, сколько они тебе платят?
— Да уж побольше, чем вам... — признался Изя.
— Нет, — отрезал Рашен. — Я тебе могу заплатить по самой высокой ставке. Если мы договоримся, так уж и быть, выйдешь отсюда живым.
— Я вам не верю, — сказал Изя твердо. — Это все русская нае...ка. Вы, русские, нас арабам продали. А потом весь мир — китайцам. И Россию тоже продали. И меня сначала купите, а потом тоже продадите. Русские самая хитрожопая нация на свете. Пусть мне гарантии дает господин Эссекс, но только не вы...
Рашен на протяжении этой глубокомысленной проповеди стоял неподвижно и даже в лице не изменился. Но когда Изя замолк, адмирал сделал резкое, почти неуловимое движение правой рукой. В кабинете раздался негромкий хлопок. Подголовник Изиного кресла разлетелся в клочья, и что‑то с глухим шлепком ударило в стену.
Изя медленно поднял руку, потрогал разорванное ухо, поднес окровавленную ладонь к лицу, и взгляд его остекленел.
Звонко щелкнуло — это адмирал спустил взведенный курок, придерживая его большим пальцем.
На глазах у Изи выступили крупные слезы.
Рашен не спеша убрал в набедренный карман маленький черный пистолет.
— Пытки выдержишь, жиденыш? — спросил он почти ласково.
— Матерь божья... — прошептал Изя, рассматривая свои трясущиеся пальцы, с которых капала на пол кровь.
— Бога нет, — заметил Рашен. — Во всяком случае, для тебя.
— Бог есть ненависть, — сказала Линда. — А тебе сейчас, Изя, позарез нужна любовь. Кстати, господин адмирал, я вам не разрешала тут стрелять.
— Залатай ему ухо по‑быстрому, — приказал Рашен. — И не возникай. Шутки кончились. Мы на военном положении уже почти час. Застрелю любого, кто мне не понравится.
— Почему военное?.. — громким шепотом спросил Вернер.
— На Марс идем, — проворчал Эссекс. — Контрабанду душить. Полицейских недостает, видите ли.
— Господин адмирал! — позвал Вернер. — Разрешите? Так может, я?..
— Иди, Andrey, — кивнул Рашен, не оборачиваясь. — Продолжай работу. И от души благодарю. Потом увидимся.
— Есть, — Вернер кивнул Эссексу, подошел к двери, нажал кнопку и испуганно отшатнулся. В коридоре стоял такой оглушительный мат, какого не бывает, наверное, даже в бою. Это орал коммандер Жан‑Поль Боровский. В качестве мальчиков для битья выступала охрана, героически не пускавшая старпома к переговорному устройству на двери.
— Что еще такое?! — рявкнул адмирал, перекрывая командным ревом вопли в коридоре. — Пропусти!
— Бл‑л‑лядь! — выдохнул Боровский, продираясь сквозь охрану. — Ой, виноват, сэр! У нас ЧП. Мне Линда нужна позарез. А у вас тут... Виноват, сэр! Я лучше потом.
— Какое еще ЧП? Зачем тебе Линда? Что, крыша поехала у кого‑то?
— Так точно, сэр! Старший навигатор Фальцфейн. Сначала категорически отказалась выполнять приказы, а потом взяла и е...нулась.
Из‑за перегородки высунулась Линда с баллоном анестетика в руке.
— Давно пора, — заметила она.
— Это какая Фальцфейн? — оживился Эссекс. — Куколка такая светленькая, с круглой попкой?
— Да нет, — отмахнулся Рашен. — Светленькая — это наша Кенди. А Фальцфейн шатенка. Ты ее не знаешь.
— Мы ее пока наркотой жахнули, — сказал Боровский извиняющимся тоном. — Но боязно что‑то. Вдруг очнется...
— Линда занята, — отрезал Рашен. — А Марго — расстрелять na hui. Не до нее сейчас.
— Чего? — вылупился на адмирала Боровский.
— Пойдемте, Жан‑Поль, — сказал Эндрю, обнимая старпома за талию и вытаскивая в коридор. — Видите же, заняты люди.
— Как это — расстрелять? — пробормотал Боровский.
— Na hui, — объяснил Рашен. — И дверь закрой.
В коридоре старпом обвел потрясенным взглядом охрану. У бойцов, которые разговор прекрасно слышали, вид тоже был так себе.
— Мужики, — спросил Боровский. — А вы расстреливать умеете?
Мужики обалдело переглянулись. Кто‑то нервно хихикнул.
— Может, обойдется... — неуверенно заметил старший охраны Эссекса, довольно симпатичный здоровяк‑капитан.
— И не надейся, — печально сказал один из телохранителей Рашена, украдкой подмигивая Боровскому и высовывая язык. — Если бы Задница приказал, тогда еще туда‑сюда. А тут — сам Рашен. Наш патрон слов на ветер не бросает. Давай, поднимай архив, выясняй, как это делается.
— А почему я? Почему не вы, например? — капитана прямо затрясло.
— А потому что расстрельная команда минимум пять человек. Как раз — и ты главный. Командовать будешь. Отмашку давать.
— Суки! — догадался капитан. — Разыгрываете, да?
— Не‑а, — помотал головой Боровский.
Капитан широко открыл рот. Потом закрыл. Боровский еще год назад был заместителем Рашена по боевой части и, пребывая в этой должности, наводил ужас на всю группу F, пока не загремел в психушку. Если бы не последнее обстоятельство, он был бы уже контр‑адмиралом. До сих пор единственным судном, на котором Боровского не боялись, оставался его родной «Пол Атридес». Здесь коммандер был просто лапушка. Но стоило ему появиться где‑либо еще, как все разбегались. Даже вооруженная охрана. Ходили слухи, что Боровский отсидится на «Тушканчике» немного, а потом Рашен вернет его на организационную работу. И когда он снова примется дрючить экипажи и гонять корабли... Лучше уж война.
А его друг и начальник адмирал Рашен, весьма опасный человек, говорят, когда‑то собственноручно кого‑то шлепнул. За неповиновение.
— Готовьтесь, капитан, — жестко приказал Боровский. — Формируйте расстрельную команду. Печально, конечно, но что поделаешь... Нам в походе балласт ни к чему.
— Значит, вы это серьезно... — упавшим голосом пробормотал капитан.
— Слышали же приказ — расстрелять.
— Да как же так?! — взвился капитан. — Расстрелять?! Безоружного человека убить?! Женщину‑у!!! Да вы что, коммандер?!!
— Почему обращаетесь не по Уставу? — посуровел старпом.
— Виноват, сэр. Но...
— Вы слышали, что мне было сказано?
— Но...
— Повтор‑р‑ряю!!! — начал очень правдоподобно закипать старпом. — И больше не стану! Вы уже мне тут прекословили, молодой человек! Уже допустили преступную грубость и нетактичное поведение! И что, вам этого мало показалось?!!
— Ох...
— Нет, вы слышали или что, капитан? Оглохли, мать вашу?! Вы, на борту чего?! Военное положение! Боевое судно! Охр‑р‑рана!!! М‑мать! После расстрела все немедленно в карцер! На сухой паек! Так и доложите контр‑адмиралу! Ответственный — вы, капитан! А я прослежу!
— Наверное, лучше всего в грузовом шлюзе, — подсказал Вернер. — Поставить к внешнему люку, ба‑бах, потом внутренний закрыть, а внешний открыть и дать продувку.
У капитана было такое выражение лица, будто он сейчас потеряет сознание. Телохранители Рашена за его спиной буквально съезжали по стенке от беззвучного хохота. Охрана Эссекса, которая, обмирая, таращилась на Боровского, этого не замечала, и выручить капитана было некому.
— Хорошая идея, — поддержал Вернера Боровский, переходя на спокойный деловой тон. — Так и сделаем. Понял меня, капитан? Готовь людей. Так уж и быть, потом литр самогона вам поставлю. Считай, я тебя простил. Я же понимаю... Не переживай, это только в первый раз трудно.
— Приказ... — выдавил капитан. — В письменной форме... На бумаге... Ой, что‑то мне нехорошо...
— Лови! — скомандовал Боровский.
Подчиненные схватили капитана под руки и осторожно уложили на пол.
— Будешь знать, ты, поц, как распоряжаться на моем корабле, — гордо заявил старпом. — Я здесь главный, коммандер Боровский! А ты никто! У себя на «Гордоне» возникай. А «Тушканчик» — мое хозяйство. Ладно... — Он перевел взгляд на телохранителей Рашена, и те вдруг перестали смеяться. — Эти заезжие слабаки не справятся, — объяснил им Боровский.
— И что? — осторожно спросили местные.
— А то, что расстреливать Марго будете вы!

* * *

— Свет, — пробормотал Изя. — Вижу свет...
Он уверял, что его зовут Джозеф Мейер. Он рассказал, как катапультировался с подбитого неизвестно кем бэттлшипа и совершил беспримерный дрейф на крошечном модуле от Пояса к Земле.
— Очень яркий свет. И очень теплый. Как будто с Земли смотришь прямо на Солнце...
Он уже выложил под гипнозом все о контактах с военной контрразведкой, вплоть до канала связи и кодовых слов. Бедняга Эссекс, слушая откровения своего адъютанта, объел на руках все ногти.
Допрос продолжался больше часа — из памяти Изи выковыряли даже именной список экипажа «Скайуокера». Кто‑то ведь еще спасся помимо лейтенанта Мейера, и этих астронавтов нужно было теперь искать. Потому что стало ясно — Адмиралтейство использовало свой шанс заполучить людей без прошлого, сделать их секретными агентами и рассовать по всему флоту, целясь поближе к ключевым должностям.
— А потом... А потом я заснул, — сказал Изя и тут же действительно заснул, прямо внутри гипнотического транса.
— Он на самом деле заснул, — кивнула Линда, отрываясь от монитора и глядя на Рашена с немым вопросом в глазах. — Он больше ничего не помнит. То есть... Ну, вы понимаете. Скажем, так — вот это существо обладает в полном объеме памятью лейтенанта Джозефа Мейера. Который увидел свет и заснул.
Рашен с усилием провел рукой по лицу.
— Никаких шансов? — спросил он.
Линда снова посмотрела на монитор, встала, подошла к Изе и принялась собирать с его головы контакты гипнорекордера.
— Стерто все, — сказала она. — Нет, может, там что‑то у него и записано, но скорее всего на таком языке, какой мы читать пока не в состоянии. Я ведь угадала, а, драйвер?
Она наткнулась на эту информацию случайно. Что‑то ей показалось странным в рассказе Изи о том, как он болтался над Поясом, и она попросила его вспомнить некоторые детали. И тот рассказал, как на пятые сутки увидел загадочный свет. Увидел и заснул.
Эссекс поскреб тщательно выбритый подбородок и так вздохнул, что Рашен неодобрительно покосился на него через плечо.
— Сколько Абраму осталось ходу до Цербера? — спросил он. — Недели две?
— Пятнадцать дней.
— Пошли ему вдогонку приказ. Увидит свет — пусть не засыпает, а двигает оттуда самым полным. Не пытаться рассмотреть, понял? Бежать немедленно.
Эссекс утвердительно кивнул и вздохнул снова.
— Чужие? — спросила Линда, приподнимая Изе веко и заглядывая в глаз.
— Да кто его знает, — уклончиво ответил Рашен.
— Но ведь ему приказано этот случай забыть...
— А почему этого не могли сделать в Адмиралтействе? Ты что‑нибудь знаешь об экспериментах по клонированию? Они ведутся сейчас?
— Понятия не имею, шеф.
— Но тем не менее образец ДНК каждого астронавта лежит в банке данных строевой части. Теперь представь — накрылся корабль. Дядя Гуннар отдает приказ своей контрразведке. Та выращивает нового Джозефа Мейера взамен погибшего, сочиняет милую легенду, для большего правдоподобия еще и секретит ее... Нет, концы с концами не сходятся. Зачем тогда этот свет?
— Вот именно — зачем?
— Слушайте, Линда, а никак не получится распотрошить ему башку и узнать, что же там все‑таки было? — поинтересовался Эссекс. — Я имею в виду, ну, хирургическое вмешательство какое‑нибудь...
— Не моя компетенция, — хмуро сказала Линда. — Может, нейрохирург вам и скажет, а для меня это уже слишком. Да и вряд ли что получится. Наша хирургия до сих пор смотрит на мозг, как на компьютер. А это самый примитивный и лобовой подход, какой только можно себе вообразить.
— Кто тебе сказал, что чужие умнее нас? — заметил Рашен.
— Так, значит, все‑таки чужие, да? — оживилась Линда.
— Я же говорю — понятия не имею... Может быть.
— Умнее они нас или нет, — сказал Эссекс, — но то, что у них все по‑другому, это факт. И как бы мы ни искали, что они ему там записали на винчестер, толку не будет. Потому что искать мы будем не то, да и методы наши не те... Сам подход. Уверен.
— Слушайте, господа, — Линда вдруг села. — Вы хоть соображаете, какую бредятину мы сейчас несем?
— А чего ты от нас хочешь, от сумасшедших? — удивился Рашен. — Мы же астронавты все‑таки... Постоянный стресс, травма на травме, медицинскую печать ставить негде.
— По мне уже десятый год больница плачет, — на полном серьезе поддержал его Эссекс. — Как уйду на пенсию, тут же лягу.
— Ой, не смешите меня, — отмахнулась Линда. — Таких сумасшедших, как вы, целый флот. Мало ли, у кого травмы. Ну, тревожные все, не без этого. Опять‑таки сексуальные проблемы... И вообще, жениться вам надо, господа мужчины. Каждому по бабе, и чтоб нормальный дом. Все как рукой снимет. А вот когда вы начинаете про чужих задумываться...
— Ладно, хватит, — приказал Рашен. — Ты, конечно, профессионал, и за Марго тебе отдельное спасибо, но что касается чужих, это, милая, просто не твоего ума дело. Ясно?
— Да, сэр, — надулась Линда. — А за Марго не благодарить меня надо, а лицензию отобрать.
— Нам балласт ни к чему, — сам того не зная, повторил Рашен слова Боровского, сказанные час назад в коридоре. — Психопатка на руле — угроза боеспособности. Линда ее на обострение спровоцировала, — объяснил он Эссексу. — Сам понимаешь, не могу же я списать человека вниз по одному только подозрению, что он больной.
— А я могу, — твердо сказал Эссекс. — Я добрый.
— Ты, наверное, совсем размякший был, когда Вернера списывал, — вспомнил Рашен. — Уверен, что никто тебе ничего не говорил насчет Эндрю?
— Да, уверен. Помню я его отлично. Как тут забудешь — русский же. Опять‑таки «Фон Рей», погружение в Юпитер... Классика. Нет, Алекс, ты прости, но я все отлично помню. Его действительно никто не хотел брать в экипаж. И ты в том числе.
— Мы тогда повздорили слегка... — потупился Рашен. — Понимаешь, я ведь его на флот привел, и все такое. Конечно, отношения у нас были совсем не уставные, а скорее как у отца с сыном. Но после истории с Юпитером Эндрю очень долго лежал в больнице, а отдыхал еще почти год и вернулся наверх совсем другим, не таким, каким я его знал. Вот я и не стал его при себе держать. Пусть, думаю, походит на разных судах, опыта наберется. А его начали преследовать неудачи. Хотя почему неудачи — он ведь каждый раз выкарабкивался...
— Извините, сэр, а в какой больнице он лежал? — встряла в разговор Линда. — По нашей части?
— А в каких еще больницах лежат подолгу? — ответил Рашен вопросом на вопрос.
— Я так и думала, — кивнула Линда. — Действительно везучий парень. Хорошо его поправили. Недаром у них с Кенди роман.
— Да ну? — удивился Рашен. — Что ж... Неплохо. Лишь бы от работы не отвлекался. А работы у него... — Он многозначительно посмотрел на Эссекса, и тот понимающе кивнул. — Фил, загладь вину. Сообрази мужику капитана, а?
— Придумаем, — согласился Эссекс. — Случай тяжелый, — это он имел в виду условный срок Вернера, — но не безнадежный.
— Хорошо, — сказал Рашен. — Поболтали, отдохнули, а проблема все стоит. Точнее, лежит, — он кивнул в сторону Изи, который по‑прежнему спал. — Что нам делать с этим приятелем? В контексте последних открытий? Допустим, в том, что это клон, мы почти уверены. Но кто его сделал? Угрожает ли нам его присутствие в штабе группы? Куча вопросов, а, Фил? Yolkee‑palkee, поверить не могу, что он не человек.
— Он человек, сэр, — не согласилась Линда. — Просто искусственный. Ну, бывает, не всем же рождаться от мамы с папой. И знаете, я думаю, это все‑таки адмиралтейская работа.
— А свет? — напомнил Рашен.
— М‑да... Не сходится.
— Придется как‑то от него избавиться, — сказал Эссекс легкомысленным тоном, как будто обсуждалась не судьба его собственного адъютанта, а некий отвлеченный предмет. — Пусть даже Изя клон, так и хрен с ним. Все равно офицер толковый. Но терпеть под боком адмиралтейского шпиона это еще куда ни шло, а вот человека, узревшего свет небесных сфер...
— Может, это какой‑нибудь религиозный припадок у него был, а? — с надеждой спросила Линда. — Господа, вы же образованные...
— Вот, Фил у нас образованный, — вспомнил Рашен. — Он даже Библию читал.
— Отстань, — попросил Эссекс. — Не читал я Библию. Так, просматривал. И не советую больше никому. Весьма детализированная история кровопролития. Все друг друга убивают и в жертву приносят. И вот так — полкниги. А остальное про то, как евреи Христа распяли. И вывод из всего этого — что бог есть любовь.
— Странные люди были наши предки... — вздохнул Рашен.
— Есть там, конечно, примеры и положительные, — заметил Эссекс. — Даже весьма положительные. Но тоже какие‑то смурные, с явным оттенком психопатологии. И мало их, честно говоря.
— Короче, что нам делать с Изей? — подытожил Рашен.
— Как что — отдать мне. А я разберусь. Не беспокойся, Алекс, он теперь долго не проживет. Мы его тихонько шлепнем, а потом вскроем и посмотрим, чья это работа, земная или чужая. Линда, милая, вы сможете его пробуждение как‑нибудь естественно обставить, чтобы он ничего не понял?
— Да, сэр. Только лучше, наверное, не здесь. Вы могли бы сымитировать какое‑нибудь совещание или что‑то в этом роде? А я ему внушу, что он давно с вами рядом сидит и думает о своем, поэтому ничего толком не запомнил.
— Нет проблем, — сказал Рашен. — Тогда вызываем охрану, и пусть тащат его ко мне. Спасибо, Линда. Век не забуду.
— Вы лучше забудьте про чужих, — посоветовала Линда. — Здоровее будете.
Рашен встал и подошел к двери.
— Про чужих забудь ты, — сказал он жестко. — Ясно?
— Да, сэр, — кивнула Линда. — Поняла, сэр.
— Нет, ты не поняла. Это был приказ, капитан Стенфилд.
Линда встала и сделала «руки по швам».
— Виновата, сэр, — сказала она серьезно. — Есть забыть про чужих, сэр.
— Вот так‑то лучше, — улыбнулся Рашен и открыл дверь. — Пойдем, Фил.
— По‑моему, мы все‑таки с вами раньше встречались, милая Линда, — проворковал Эссекс, пожимая Линде руку и значительно глядя в глаза. — Что ж, приятно было поработать вместе. А не хотите ли посетить «Гордон» как‑нибудь на досуге? Вы уже бывали на наших БМК? Там есть на что посмотреть. Мегадестроер — это целый город...
— При случае — с удовольствием, сэр.
— Впрочем, я не прощаюсь, вы же сейчас пойдете с нами? Чудесно, чудесно...
В коридоре народу заметно поубавилось, из охранников Эссекса на месте были всего лишь трое. Вид бойцы имели бледный.
— Что такое? — удивился Эссекс, обнаружив, что ряды его охраны сильно поредели. — А где остальные?
— Старшему плохо стало, господин контр‑адмирал, сэр, — хмуро доложили ему. — Сердечный приступ. Двое наших с ним в лазарете.
— С чего бы это вдруг? — изумился Эссекс.
— Это его Боровский довел, — наябедничали ему.
Эссекс с укоризной посмотрел на Рашена.
— Наш кадр, — сказал Рашен гордо. — Мертвого зае...ет. Он как, моего навигатора не расстрелял еще?
— Готовится, сэр. Нас хочет заставить. А нам не положено, мы подчиняемся только начальнику штаба... Вы скажите господину Боровскому, сэр, а то он нас за людей не считает...
— Дети, — объяснил Рашен Эссексу. — Все профессиональные охранники принадлежат, как правило, к ярко выраженному инфантильному типу. Большие дети. Только бы им в войнушку поиграться. К настоящим‑то боевым действиям их не подпускают. Вот они и не взрослеют никогда. Скажешь им какую‑нибудь глупость, а у них уже сердечко екает. Что же вы, дураки, — повернулся он к охране. — Устава вообще не знаете? Читать разучились? Какой еще, к матери, расстрел наверху?
— Так военное же положение... — слабо возразили ему.
— В карцер, — заключил Рашен. — На урезанный паек, и каждому в зубы — Устав. И пока не выучите наизусть, за порог ни ногой.
— Ты это... — Эссекс потянул адмирала за рукав. — У тебя вон своих балбесов двое, ты с ними и развлекайся. А моих не трогай.
— Разве ж это я тронул? — усмехнулся Рашен. — Ты же знаешь, что бывает, когда я действительно трону. Ладно, вы... расстрельная команда. Поработайте, что ли, грузчиками для начала. Заходите в кабинет, берите капитана Мейера и тащите ко мне. А в карцер — потом.
Охранники с похоронными лицами проследовали в дверь.
— Жестокий ты человек, Алекс, — сказал Эссекс с деланной серьезностью. — Одно слово — русский.
— Ага, — кивнул Рашен. — Еще я продал евреев арабам, а всю остальную планету — китайцам. И всех марсиан поубивал.
— И как только успел! — рассмеялся Эссекс.

* * *

Чтобы перестроить группу F в походный ордер из орбитальной позиции, обычно требовалось около двух часов. На этот раз управились за полтора. Даже рядовые были в курсе, что эта операция может оказаться для группы последней (на судах в таком случае говорили «еще разок, и все»), и поэтому работа шла четко и слаженно, без единого сбоя. С некоторым опозданием в хвост бригаде пристроился неповоротливый десантник, и Рашен, который весь извертелся, наблюдая его неуклюжие маневры, дал команду на отвал.
Начальство снизу требовало шевелиться, денег бухгалтерии Эссекса отвалили щедрой рукой, поэтому разгон шел на бустерной тяге, в обычной ситуации для бюджета группы совершенно разорительной. «Марсианское плечо», и без того считавшееся коротким, на этот раз сократилось для группы F до одиннадцати суток.
Перегрузка на разгоне была шестикратная. Поскольку все ходили в масках. Рашен приказал каждому в добавление к табличке на груди написать фамилию еще и на спине. Над Рашеном эту операцию проводил Фокс, и, разумеется, плечи адмирала украсились крупной надписью «RUSSIAN», о чем тот поначалу и не подозревал. Но днем позже адмирал догнал в коридоре какого‑то деятеля по фамилии Fuckoff заподозрил неладное. Построение личного состава выявило еще десяток ругательных фамилий, а также одну барышню по имени Candy и мужика, на груди у которого было написано, как и полагается, «capt. Fox», a на спине коротко и ясно — «Bombardier». Рашен сначала покричал, но, когда ему рассказали, что у него самого на спине накарябано, вдруг успокоился. Конечно, всяческих Факовых, Шитхедов и Доннерветтеров он приказал изничтожить, но в остальном хулиганская выходка сошла экипажу с рук.
В целом жизнь астронавтов на разгоне не особенно изменилась, дело было привычное. В боевой обстановке им случалось не расстегивать масок по два‑три месяца, а при шести «же» спецкостюм позволял хоть танцевать. Только Боровский, которому даже в спецкостюме при таких режимах было нехорошо, уже на второй день совершенно озверел и, пользуясь тем, что из бассейна слили воду, послал техников Вернера циклевать дно ультразвуковыми резаками. Вернер, отдыхавший в кубрике от трудов праведных, обнаружил такое злоупотребление властью только к моменту, когда его подчиненные содрали уже два миллиметра покрытия. Огромный красный член на дне бассейна после этой операции заиграл такими яркими красками, что техники выразили желание продолжить работу. Боровский сидел на бортике, свесив ноги вниз, и изрыгал тоскливую ругань на всех доступных ему языках.
Вернер хохотнул и ушел дальше спать. За два часа до старта он доложил адмиралу, что все работы по нейтрализации саботирующих и подслушивающих устройств на борту «Тушканчика» успешно завершены. Рашен одобрительно хлопнул Эндрю по плечу и разрешил отдыхать, пока не надоест. Вернер посмотрел на часы и со всех ног бросился к Иве.
— Ох... — только и выдохнул он, увидев, что Ива в халате и на вахту не собирается. — Я так боялся, что ты сейчас уйдешь... Милая! Как же я по тебе скучал!
Ива мягко обняла Эндрю и прижалась лицом к его груди.
— Я тоже, — сказала она. — Но ты напрасно радуешься. Мы пойдем на бустерах, сейчас объявят. Тут уж будет не до любви.
— Сколько у нас времени? — деловито спросил Вернер, расстегивая комбинезон. — Успею рассказать, как я тебя обожаю?
— На языке жестов? — Ива одним движением сбросила халат, и Вернер чуть не прослезился от нахлынувшей вдруг нежности. Эта женщина была не просто красива. Каким‑то шестым чувством Эндрю ощутил, что она создана для него. Именно для него. А он — для того, чтобы служить ей, быть ей верным, мечтать о том, чтобы у них были дети, а может быть, даже предложить Иве руку и сердце, как это делалось в старые времена.
Наверное, у него было очень странное выражение лица в этот момент. Во всяком случае, Ива под его взглядом первый раз в жизни смутилась перед мужчиной и прильнула к Эндрю, избрав такой неожиданный способ прикрыть свою наготу.
— Ты что? — спросила она тихонько.
Из груди Эндрю вырвался нервный смешок, и он крепко прижал девушку к себе.
— Прости, — сказал он. — Я просто вдруг понял... Извини. Это так внове для меня. Понимаешь, я никогда раньше ничего подобного не испытывал. Ива, милая... А я ведь люблю тебя.
— Что? — переспросила она.
— Никогда еще и никому такого не говорил, — признался Вернер. — Оказывается, это не так просто. Словно душа нараспашку. И соврать невозможно. Либо ты это чувствуешь, и тогда говоришь, либо нет, и тогда сказать нечего. А мне вот есть что сказать. Я люблю тебя. Я люблю тебя... Вот.
Ива чуть отстранилась от Эндрю и заглянула ему в глаза.
— Можно бестактный вопрос? — поинтересовалась она. — А когда ты это понял?
— С первого взгляда, — честно ответил Вернер. — Помнишь, тогда контроль отражателей барахлил, и я...
— Энди, — сказала Ива. — Пожалуйста, не стригись, а?
— То есть? — удивился перемене темы Вернер.
— Я понимаю, когда ходишь в маске, длинные волосы — не очень удобно, — Ива продолжала гнуть свое. — Но пожалуйста, ты побереги этот свой хвост. Для меня, хорошо?
— Да ладно... — пробормотал обескураженный Вернер.
— Он так тебе идет... Ты такой красивый, Энди. Ты самый красивый на свете. И... Я как тебя в первый раз увидела... Ты мне снился потом каждую ночь. Я... Я тоже люблю тебя. Я очень тебя люблю.
У Вернера перехватило дыхание. Он хотел сказать что‑то очень важное, что‑то самое главное, но не мог подобрать слов. И нашел, сам того не подозревая, емкую и мужественную фразу.
— Значит, все будет хорошо, — сказал он.
Больше они почти не говорили, но им действительно было хорошо друг с другом, хорошо, как никогда раньше, а потом Ива вдруг заплакала и перепуганный Вернер бросился ее утешать. Но оказалось, что это с ней от радости.
И если бы не приказали всем стоять по местам, Вернер ни за что бы от Ивы не ушел. Но потом он все равно вернулся и часами сидел рядом с ней в ходовой рубке, когда она была на вахте, и ходил за ней, как привязанный, куда бы она ни пошла. Два угловатых чудовища с забралами вместо лиц, они даже по обезображенной усилителями походке легко узнавали друг друга. Им не нужны были надписи на спинах, чтобы расслышать, как под металлом и пластмассой бьется родное сердце.
А усиленная бригада Attack Force беззвучно раздирала пространство на шестикратной.
Маяк на Цербере по‑прежнему не подавал ни малейших признаков жизни. Ремонтник шел к маяку самым полным и прибывал на Цербер в расчетное время, через полтора месяца.
Капитан скаута «Хелен Рипли» коммандер Файн докладывал с периферии Солнечной, что последние распоряжения адмирала Успенского принял к сведению. Экипаж «Рипли» завершал подготовку к работе на ближних дистанциях, на скауте шла плановая диагностика сканирующих устройств.
Последний опрос акционеров по ограниченной выборке снова показал, что для роспуска боевого флота Земле скорее всего не хватит пяти‑шести процентов голосов.
На Чикагской фондовой бирже акции производителей комплектующих для военных кораблей медленно, но неуклонно шли вверх.
Экспериментальный звездолет «Леонид Горбовски» вернулся на орбитальные верфи из‑за фатального сбоя в работе ходового процессора. Капитан Риз дал в Сети открытую пресс‑конференцию и пообещал, что «Горбовски» стартует не раньше, чем будет идеально отлажен, а значит — готов со стопроцентной гарантией вернуться домой и открыть для жителей Солнечной новую эру космической экспансии.
На Земле количество лиц, ограниченно дееспособных по инвалидности детства, перевалило отметку в восемь процентов.
Правительство Марса в очередной раз отклонило предложение Совета Директоров продать земным банкам воспроизводства свой генетический материал.
Совет Директоров, в свою очередь, снова отверг законопроект о безвизовом перемещении лиц в пределах Солнечной.
Интерпол перехватил крупнейшую в истории контрабандную партию элитной консервированной спермы.
На территории бывшей Российской Федерации были зафиксированы массовые перемещения кочевых орд.
Правление Соединенных Штатов опубликовало ежегодный годовой отчет и прогноз развития компании на ближайшие пять лет. Один из пунктов — объявление Лондона свободной экономической зоной — был вынесен для обсуждения в Сеть.
На Венере в возрасте девяноста пяти лет умер последний чернокожий гражданин республики.
Адмиралтейство удовлетворило прошение об отставке мастер‑навигатора капитана Маргарет фон Фальцфейн.
Адъютант начальника штаба группы F капитан Джозеф Мейер получил смертельную черепно‑лицевую травму в результате неосторожного обращения с маской спецкостюма при ускорении в шесть единиц.

Часть II
ВНЕ ЗЕМЛИ

Маяк на Цербере навигационных функций не выполнял и вообще представлял собой ценность исключительно для того, кто его установил. Маяк работал громко хлопающей пробкой или, если хотите, сигнальной затычкой. На обледеневшей железяке, коей являлась десятая планета Солнечной, маяк крепко держался сенсорными щупальцами за единственную полезную вещь, которая там имела место. Он контролировал урановую жилу. И стоило бы какому‑нибудь идиоту (а иначе и не назовешь того, кто попрется за ураном в такую даль) к жиле сунуться, как маяк вместо дежурного ОК послал бы в эфир тревожный вопль.
Безотказную и практически вечную штуковину когда‑то установили на Цербере марсианские геологи. Ред‑Сити в те времена был еще лоялен, купался в земных инвестициях, о независимости не помышлял и услугами контрабандистов не пользовался. Исследовательские группы марсиан шныряли по Солнечной за денежки землян и повсюду втыкали маяки и бакены. Как выяснилось потом, месторождений было открыто ровно вдвое больше, чем сообщалось в метрополию. Разумеется, все, что Ред‑Сити придержал для себя, было и качеством повыше, и числом поболее и находилось по темным углам, как правило, внутри Пояса, который марсиане изучили прилично, а земляне не знали вовсе. Так что, когда Марс провозгласил республику, а Земля устроила ему жесткую блокаду, именно по этим секретным точкам разместились марсианские базы нелегального горнорудного промысла. А замаскированных космодромов на поверхности Красной планеты оказалось вполне достаточно, чтобы хоть какой‑то груз, но просачивался вниз и доходил‑таки до заказчика.
Разумеется, аннексию залежей на Цербере марсиане перенесли совершенно безропотно в силу их удаленности. Земной ремонтник перепрограммировал маяк, и с тех пор никаких проблем с ним не возникало. Может, среди контрабандистов и встречались дураки, но грамотных экономистов там оказалось явно больше.
Так что маяк нес службу, армия тормозила зазевавшиеся грузовики, полицейские силы ковырялись в Поясе, а Ред‑Сити упорно отрицал, что контрабандные разработки финансируются им на правительственном уровне. Иногда марсиане арестовывали какого‑нибудь совсем уж зарвавшегося торговца и устраивали над ним показательное судилище. После чего безобразник ввиду отсутствия на Марсе тюрем отправлялся под домашний арест. Откуда и продолжал свою преступную деятельность, необходимую марсианской экономике позарез. На Красной планете с ресурсами было так себе, а не имеющая (официально) собственного грузового флота Венера за каждый грамм обогащенного урана платила живыми деньгами. Причем так или иначе, а деньги эти шли с Земли, которой Венера подбрасывала время от времени здоровые яйцеклетки. Положение было идиотское, это все признавали, и только политические амбиции земных менеджеров не давали им по‑хорошему договориться с бывшими колониями. Но альянс уже сам напрашивался. Слишком туго шли дела на Земле для того, чтобы не признать, что силовые методы результатов не дают, и с сепаратистами пора дружить. Предстоящее Собрание Акционеров намеревалось решить этот вопрос раз и навсегда, а одним из следствий перехода от холодной войны к настоящему миру должен был стать демонстративный роспуск военного флота.
Умный Дядя Гуннар просчитал эту ситуацию еще в ходе второй марсианской кампании. Адмирал флота крепко призадумался и сообразил, что спасти его от почетной отставки может только обнаружение внешнего противника, равно опасного для всех планет. Дядя Гуннар вызвал к себе начальника разведки и приказал доложить наличествующую информацию по чужим. Информации оказалось много, но вся она была, мягко говоря, неубедительной, а если честно — с нехорошим шизофреническим душком. Тем не менее адмирал флота организовал утечку кое‑каких данных в Сеть и стал ждать реакции.
Отклик пришел не только от рядовых акционеров и не столько от них, сколько от Совета Директоров. Народ пошумел и вроде бы успокоился. А вот руководство планеты вызвало Дядю Гуннара на беседу, и, вернувшись, адмирал Кениг вид имел бледный. С этого момента любой разговор о чужих в стенах Адмиралтейства вызывал дисциплинарные последствия, а сам Дядя Гуннар впал в затяжную депрессию. Ему и раньше случалось вести себя этакой марионеткой, а теперь он просто на все плюнул и слепо проводил в жизнь линию гражданского начальства. В частности, не моргнув глазом, загнал группу F на Марс, хотя здорово сомневался в том, что элитную бригаду стоит отправлять на полицейскую операцию.
Сам того не зная, адмирал Кениг добился‑таки своего. И уж совсем нечаянно этим нагадил флоту. Мысль о том, что космос может быть враждебен, не вызвала мгновенной реакции, но отложилась у землян в подкорке. И социологи обнаружили, что исход голосования по роспуску флота может оказаться совсем не однозначным. Увы, за решением о переводе военных кораблей в грузовики прятались такие деньги, о которых Дядя Гуннар и не подозревал. Кроме того, Марс и Венера ставили будущие торговые контакты в прямую зависимость от устранения земной угрозы. Экономика и политика нависли над военными астронавтами и собирались их раздавить.
Конечно, перед лицом такой проблемы никому не было дела до того, что адмирал Успенский, дабы потешить свое любопытство, на казенные деньги отправил на край света какого‑то там Абрама. Тем более что Успенский не лез в политику. Он, конечно, грызся с Адмиралтейством, но это были личные сложности Дяди Гуннара. В остальном адмирал Рашен вел себя как честный служака. И до поры до времени его не трогали. К тому же мелкое разбазаривание фондов не походило на преступление, способное всерьез замазать дерьмом ослепительную репутацию командира группы F. На флоте и без того доставало начальников, за которыми в массовом сознании закрепился образ кровожадных чудовищ.
Поэтому группа F отправилась к Марсу, и не просто так, а на бустерах. А в Сети что ни день возникали материалы, напоминающие акционерам о зверствах военных, из‑за которых погибло куда больше мирного инопланетного населения, чем могла себе позволить изнывающая от генетического дефицита Земля.
А скаут «Рипли» подгребал себе потихоньку к зоне активного поиска. Эбрахам Файн придирчиво следил за работой экипажа и про себя неумело молился. Религиозность на Земле считалась чем‑то вроде заболевания психики, но Файну на это было наплевать. Ему, уверенному в существовании чужих, требовался сейчас божий промысел, и никак не меньше. Чтобы вместо чужих найти всего лишь пиратов.

* * *

Еще за добрую сотню лет до Полуночи, в эпоху расцвета науки и промышленности, когда сырья и товаров было завались, пиратство на торговых путях Солнечной уже цвело махровым цветом и считалось прибыльным бизнесом. Общественная мораль пребывала в упадке, и многие компании, имеющие собственный флот, баловались перехватом грузов конкурирующих фирм. Поэтому буксиры ходили с вооруженным эскортом, который мог внезапно отвалить и сцапать показавшийся на радарном экране соблазнительный кораблик. А вернувшись с добычей, обнаружить, что их собственный подопечный летит уже налегке и капитан на радостях, что не убили, сосет из горлышка припрятанный для такого повода самогон.
Ценность грузов с лихвой окупала риск, и в один прекрасный день выяснилось, что по безбрежным просторам Солнечной буквально ни пройти, ни проехать без того, чтобы тебя не взяли на абордаж какие‑то негодяи. Как правило, захват обходился без стрельбы по коммерческим судам, палили друг в друга только нападающие и охрана. Все‑таки буксиры не за один день строятся, да и астронавты почкованием тоже не размножаются. А кто‑то ведь должен перевозить товар, который ты намереваешься хапнуть. Так что пираты отстегивали грузовой отсек, делали ручкой и улетали восвояси. Капитан Лунц, ходивший на буксировщике «Янки Фэйр» и счастливо переживший восемь ограблений, стал притчей во языцех и так красочно рассказывал внизу о своих злоключениях, что в итоге спился.
Потом разразилась Полночь, которая смела с лица Земли целые народы, спровоцировала затяжную ядерную зиму и уничтожила столько ресурсов, что в буквальном смысле не из чего стало костер запалить. Экономика, политика, религия, культура — все полетело в тартарары. Жуткая Заваруха, случившаяся тремя веками раньше, еще не научила человечество гибкости. После религиозной войны земляне отдались в лоно победившей религии. Возобладавшие в борьбе народы старались посильнее затоптать побежденных. И только Полночь расставила все на свои места, показав, что, если дважды наступил на одни и те же грабли, умнее будет их поднять и выбросить. Остатки населения, а особенно — уцелевшие военные, — требовали радикальных перемен. В то же время, наряду с позитивными идеями, всем очень хотелось электричества и желательно хоть немного поесть. А чтобы поесть — хотя бы вонючей хлореллы, — опять‑таки нужно было электричество. И чистая вода. То есть снова энергия. Подскочил в цене уран. Образовался мощнейший черный рынок. Там, где раньше сталкивались интересы фирм, теперь грызлись озабоченные выживанием своих граждан правительства.
Пересидевшие бойню в колониальных доках пираты занялись нелегальными разработками полезных ископаемых, ориентируясь в первую очередь на земной спрос. Для этого требовался грузовой флот, и корабли начали угонять вместе с экипажем. От полярной шапки Марса кто‑то отковырял громадный кусок льда и толкнул его, как оказалось позднее, американцам. В руинах старых земных городов обнаружилось подозрительное шевеление, и вскоре полицейские скауты нашли три хорошо укрепленных пиратских базы, захватить которые удалось только после массированной бомбардировки.
Качество оборудования на подпольных заводах поражало воображение. А оружие у пиратов было зачастую гораздо круче, чем у охотившихся за ними войск. И после того, как засевшая в развалинах Пекина еврейская банда, оказавшись в кольце, подорвала себя ядерным зарядом в пять килотонн, терпение честных землян исчерпалось. Разразился глобальный правительственный кризис, в результате которого радикально изменилась как форма правления, так и степень участия граждан в принятии решений. Группа молодых амбициозных политиков, опираясь на социологические выкладки, считавшиеся до этого абстрактными и утопическими, бросила в массы идею диктатуры частного капитала, этакого «народного капитализма», и не просчиталась. Земля превратилась в одно холдинговое предприятие, где каждый гражданин получал базовый пакет акций и право голоса в Собрании Акционеров. Суверенные государства стали компаниями. И все неожиданно пришло в норму. Оказалось, что надо защищать и приумножать собственность, а делать это лучше сообща.
Уже через сто лет на той же самой почве единая, как никогда, Земля отбомбилась по Марсу и крепко приложила не вовремя подавшую голос Венеру. Большая часть населения, сама того не подозревая, жила в долгах, как в шелках. Вырождение биосферы затормозилось, но обратно тоже не шло. Появление на свет здорового ребенка по‑прежнему считалось удачей. Взамен политических дрязг между земными правительствами возникли склоки межпланетного уровня. Но поскольку именно за описываемый период удалось насытить рынок продуктами и земляне перестали умирать от голода, никто особенно не роптал. В то время как отдельно взятый землянин становился все менее кредитоспособен, правительственные структуры, наоборот, крепли. Земля сформировала космические полицейские силы, запретила любые вооружения на частных кораблях и объявила пиратов вне закона. Нехороший промысел был жестокими и эффективными методами быстренько взят к ногтю. А когда забрезжила проблема с колониями, на базе полицейской эскадры начала строиться полноценная армия.
Грянула жестокая и кровопролитная война. И вскоре по ее окончании пиратство возродилось, только в более изощренной форме. Экономическая блокада Марса и частичное эмбарго на торговые контакты с Венерой заставили сепаратистов выдумать заново систему каперства. А действительно, что ты будешь делать, если месторождения на твоей родной земле контролирует противник и разрешает добывать ровно столько, чтобы подданные не загнулись от нехватки ресурсов? И очень быстро полулегальные контрабандисты и вольные охотники Венеры и Марса устроили в Солнечной такой кавардак, что время от времени за ними принималась гоняться чуть ли не вся земная армия. Разумеется, схваченного землянами пирата никто не признавал за своего, а сам преступник обычно в последний момент стрелялся, травился или прыгал в открытый космос. Люди это были отпетые, все настоящие фанатики, в прошлом воевавшие против Земли за независимость своих планет и заочно приговоренные к уничтожению. Живьем их брали редко, а результаты допроса под гипнозом в межпланетной судебной практике все равно не признавались.
Но конфликт пошел на убыль. И пока контрабандисты исправно снабжали осажденные планеты топливом, строительными материалами и прочим сверх установленных Землей норм, все шло как по маслу. А вот когда Земля ослабила тиски и сама заговорила о партнерстве, с несметной толпой космических старателей нужно было что‑то решать. Положение усугублялось тем, что смертные приговоры этим людям земляне еще не отозвали. И пока завоевавшие независимость планеты озадаченно чесали в затылке, вооруженные до зубов рыцари левых поставок сами показали характер. Выяснилось, что в Солнечной никто черный рынок не отменял и прикупить редкоземельных элементов по демпинговым ценам согласны многие как в экс‑колониях, так и в бывшей метрополии. Кроме того, в Поясе работали мощные лаборатории, производившие медикаменты и точные приборы, и на этот товар тоже нашелся устойчивый спрос. Интерпол сбивался с ног, космическая полиция рвала жилы, а черный рынок все процветал.
На этом фоне информация о том, что какая‑то наглая сволочь откупорила законсервированную шахту прямо на марсианской поверхности, никого не удивила. Группа F шла на перехват без особого удовольствия, но кто‑то же должен был это сделать. То, что ждало усиленную бригаду Attack Force у Красной планеты, адмирала Успенского совершенно не волновало.
А вот то, что мог увидеть Эбрахам Файн на Цербере, беспокоило Рашена весьма. Потому что контрольный маяк сам по себе не замолкает. Даже разлетись Цербер на кусочки, маяк успел бы встревожено пискнуть. Возможно, одно из ударных крыльев группы F смогло бы при желании расстрелять хитрую железку до того, как она засечет приближающиеся корабли. Но пираты так виртуозить не умели. Они ловко прятались среди каменных глыб Пояса, а в открытом космосе воевали посредственно.
И вообще, любой корабль, построенный в пределах Солнечной, просто не имел вооружения, способного прихлопнуть маяк одним импульсом.
Поэтому адмирал Рашен на подходе к Марсу нервничал. И даже известие с Земли о том, что он стал дедом вполне нормальной девчонки, не привело его в приятное расположение духа. Тем более что сообщение от сына пришло сухое и официальное. Игорь Успенский отца не любил. Не мог простить ему профессию военного астронавта, холодного и расчетливого убийцы, от чьих рук гибли марсиане, среди которых у Игоря были друзья.
Таких виноватых без вины, как Рашен, на «Тушканчике» хватало. У Фокса на Марсе погиб дядя, после чего от бедняги Майкла навсегда отвернулась мать. С Кенди сестра принципиально не разговаривала. Слегка ненормальный брат Линды, насмотревшись по Сети новостей с марсианского фронта, дождался, когда родственница спустится вниз, и чуть ее не задушил. Технику Ди Ланца, любившему когда‑то заходить в пиццерию неподалеку от базы Орли, дважды прямо там били морду его импульсивные соплеменники.
Это все были люди, которые провожали астронавтов на войну, как героев. Нормальные люди, вполне хорошие. Просто за то время, что астронавты провели далеко от дома, в сознании тех, кто оставался на Земле, произошел крутой поворот. И члены экипажей группы F оказались к нему совершенно не готовы. Они делали свою работу, полагая, что действуют от имени всех землян, таких же, как они, рядовых держателей акций.
А вышло на поверку что‑то совершенно другое.

* * *

Утвержденный адмиралом флота план операции по зачистке поверхности обрушился на Рашена так неожиданно, что тот даже выругаться толком не сумел. Группе F оставалось полчаса до начала торможения, когда терминал разразился сообщением о приеме кодированной информации чрезвычайного характера. Рашен включил дешифровку и с неудовольствием отметил, что новая вводная — а в том, что это именно она, адмирал не сомневался — будет готова к чтению за несколько минут до начала маневра.
Рашен поспешно вызвал начальника штаба.
— Получил? — спросил он.
— Угу, — буркнул Эссекс.
— И что делаешь?
— Как это что — раскодирую, что еще...
— Послушай, Фил, что это может быть?
— Мерзость какая‑нибудь, — без тени сомнения заявил Эссекс. — Иначе зачем ее посылать сразу в два адреса?
Рашен на секунду задумался.
— Умно, — кивнул он. — Соображаешь, Фил.
— И как мы к этому отнесемся? — осторожно спросил Эссекс.
— Почитаем сначала, — вздохнул Рашен. Ему очень не хотелось предполагать худшее, но они с Эссексом уже поняли друг друга без лишних слов. Приказы Адмиралтейства всегда поступают строго по Уставу — командиру лично конфиденциально. А дальше он уже сам доводит содержание приказа до подчиненных в части, их касающейся.
Но сегодня начальник штаба получил копию документа. Дело пахнет жареным. Разумеется, адресованный Эссексу приказ не начнется со слов типа «если командир группы проигнорирует данное распоряжение или отдаст его в искаженном виде, арестуйте командира и обеспечьте неукоснительное выполнение». Это уже не нужно, хватит и того, что у Эссекса перед глазами копия. Сам факт раздела ответственности на двоих заставляет командира делать, что приказано. Особенно когда между командиром и начальником штаба есть разногласия. А Эссекс и Рашен были, на взгляд Адмиралтейства, просто ходячей взаимной обструкцией.
— Тормозить‑то будем? — поинтересовался Эссекс.
— Я же сказал — почитаем сначала! — огрызнулся Рашен, дал отбой, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.
— Ходовая рубка, сэр! — гавкнул динамик. — Готовность к торможению пятнадцать минут.
— Ходовой рубке — ждать, — устало сказал Рашен.
— Виноват, сэр? Да, сэр! Ходовой рубке — ждать... Господин адмирал, разрешите обратиться? Нам что, пересчитывать торможение или как?
— Что еще за «или как»? — процедил Рашен. — Ты где находишься, астронавт? Ждать! Mudak!
— Ай‑ай, сэр!
— Скотина... — пробормотал Рашен, непонятно к кому обращаясь. Ему стало немного стыдно. Он сам распустил людей, привив им тягу к инициативе, а теперь готов был сорвать дурное настроение на подчиненном, который ничего особенно крамольного и не сказал. Но именно сейчас Рашен предпочел бы, чтобы на месте этого капитана за пультом сидела его бывшая начальница психопатка Марго. Она была профессионалом старой школы и умела ничему не удивляться. Потому что в годы ее курсантской молодости слишком откровенное удивление несуразному приказу из человека еще в училище выколачивали. Руками его же менее независимых сокурсников. Причем если в мужском училище только били, то в женском могли от избытка фантазии устроить и что‑нибудь похлеще.
Цель преследовалась по военным меркам благая — научить подчиняться, не рассуждая. Поставить в строи и зафиксировать на месте. Но курсанту Успенскому, которого и так постоянно шпыняли за то, что русский, размеры мордобоя показались завышенными. Он вообще это дело не одобрял, потому что, в отличие от многих, умел добиваться своего убеждением. Став офицером и завоевав авторитет, он много сил потратил на то, чтобы порядки в училищах стали либеральнее. А теперь иногда жалел об этом. Прослужив на флоте больше четверти века и оказавшись во главе ударных сил, он уже почти не использовал былое знании психологии, нажитое потом и кровью. Лейтенанту Успенскому, чтобы воевать и выживать, требовались подчиненные‑друзья. Адмиралу Рашену для того же понадобились винты и гайки.
Сам‑то он почти не изменился за эти годы. Поменялся характер задач.
— Здесь Боровский, сэр. У нас проблема?
— Ждать, — в который раз сказал Рашен. На этот раз — благодарно.
— Понял? — спросил в ходовой рубке Боровский расстроенного капитана, принявшего «скотину» в свой адрес. — Давай, все пересчитывай к едрене матери. В первую очередь посчитай‑ка разворот к Земле. И на всякий случай — выход к Поясу. Да, на крайняк посмотри еще обход Марса по касательной с пролетом над точкой. Осознал? И расслабься. Сам нарвался. Мог бы и самостоятельно все решить, не задавая дурацких вопросов.
— Хотел бы я знать, что случилось, — заметил приободрившийся капитан, вводя задачи в ходовой процессор.
— Ну какая тебе разница?! — простонал Боровский, заводя глаза к потолку. — Все узнаешь в свое время.
— Интересно, когда нам рассказывали это самое «все»? — ехидно спросил капитан.
— Интересно, когда ты в последний раз был лейтенантом, — не очень понятно, но с явной угрозой произнес вместо ответа Боровский.
Капитан оторопело зыркнул на старпома и рефлекторно ссутулился.
Рашен в своей каюте подался вперед и впился глазами в монитор.
— Ого! — только и сказал он.
Приказ отменял заказанную Адмиралтейством операцию по зачистке поверхности. Вдумчивая пальба с безопасных дистанций потеряла актуальность. Ни с того ни с сего Дядя Гуннар потребовал от группы F стремительной атаки. В древности это называлось «кавалерийский наскок».
Новый маневр, предписанный Адмиралтейством группе F, был из разряда фигур элементарного пилотажа. Штурмовка — проход над поверхностью по касательной на минимально допустимой высоте с максимально возможной для ведения прицельного огня скоростью. Обычно такие маневры выполняются, когда внизу тебя ждут мощные зенитные вооружения. Появляешься внезапно, даешь залп, и немногим уцелевшим даже стрелять некуда, потому что вспышка лазера была с одной стороны, а ты уже с другой и преспокойненько улетаешь дальше по своим делам. Попасть в решившийся на штурмовой заход круизер или дестроер почти нереально.
Никаких аналогий с пулей — ты летишь гораздо быстрее.
Главное — идти как можно ниже, чтобы зенитные лазеры не успели развернуться тебе вслед. Мощная наземная установка легко продырявит обшивку корабля. Но повернуть ее зеркало на большой угол — задача на десятки секунд. А ты проскакиваешь верхнюю полусферу за несколько. И пока эта дура внизу крутится, второй такой же отчаянный, как ты, заходит откуда‑нибудь сбоку. А третьего, как правило, и не требуется.
При условии, что ты не царапнул поверхность брюхом и не влетел прямо во вражеское расположение вперед ногами. Выхлоп у корабля не всегда стабильный, и судно чуть‑чуть рыскает. В космосе это неважно, а над поверхностью отклонение в десяток метров бывает смертельным. Еще на сверхнизких высотах иногда барахлит авионика. Короче говоря, штурмовой заход — развлечение для асов, в руках которых хорошо отлаженные суда.
Конечно, в плотных атмосферах Земли или Венеры этакие фокусы вообще не проходят — сгоришь. А если идти на авиационных скоростях, то заметят тебя издали, просчитают траекторию и вполне успеют зацепить хотя бы по удаляющейся корме. Над атмосферными планетами умнее висеть невидимкой и постреливать с высоты километров в пятьсот. Выстрелил — отпрыгнул. Снова выстрелил. Пусть у их компьютеров мозги трещат в попытке догадаться, куда именно ты отскочил. Эту тактику земляне применяли над Венерой, и она вполне себя оправдала.
Но марсианский квазивоздух штурмовой заход позволял, атмосфера там была разрежена и имела ерундовую по земным меркам глубину. Рашен выполнял штурмовые маневры над Красной планетой неоднократно, как в одиночку, так и в составе эскадрильи. Однажды пришлось даже целым крылом атаковать оборонительные сооружения Ред‑Сити. Потери ограничились дестроером, который все равно уполз по инерции на орбиту, хотя корма у него была как решето. Зато вовремя катапультированный реактор с пробитым охлаждением падал на головы марсианам, и позже говорили, что эта импровизированная атомная бомбардировка сыграла в штурме Ред‑Сити не последнюю роль. Правда, реактор так и не взорвался, что тоже записали группе F в плюс — не испортили трофейный город.
Только вот теперь дело было не в зенитных установках. Дело было в подлетном времени.
Судя по сообщению Адмиралтейства, марсиане вдруг заартачились, отказались от услуг земного десантника и решили захватывать базу контрабандистов собственными войсками. Очень уж много разрушений производил земной десант, к тому же убивал направо и налево, и это марсиане затвердили накрепко. Во всяком случае, такова была их аргументация. За группой F оставалась артподготовка, а все остальное марсиане собирались делать сами.
— Интересно, — пробормотал Рашен. Его не волновало, кого именно такого для марсиан ценного могли захватить или пристрелить земляне внизу. Или что такое необычное пряталось от земных глаз в подземном городе вокруг шахты. В Адмиралтействе это должны были понимать. Но, видимо, имели приказ Директоров не вмешиваться в дела суверенной планеты. Тем более что марсиане уже активно стягивали войска к атакуемой базе, и группе F теперь приходилось не спешить, а догонять.
Так или иначе, Рашен получил категорическое распоряжение отправить домой за ненадобностью мегадестроер «Старк», десантник «Декард‑2» и все свои четыре бэттлшипа с приданным им эскортом, а остальными силами продолжать разгон. Пройдя по кромке атмосферы, отстреляться по площадям и по широкой дуге уйти к Поясу на соединение с полицейской эскадрой Рабиновича, где и ожидать дальнейших указаний.
Под конец Адмиралтейство напоминало, что группе положено хранить строгое радиомолчание и не пытаться контактировать с Сетью. Для входа в Сеть у группы был отдельный канал, и сейчас на нем висел ложный пользователь, имитирующий рутинную перекачку данных. Предполагалось, что группа F все еще находится в окрестностях Земли. Это было стандартное прикрытие секретной операции. Во‑первых, с удалением группы от наземных информационных станций менялся характер сигнала, и мало‑мальски сведущий оператор мог бы сообразить, что корабли уходят в космос. Во‑вторых, в боевой обстановке флот традиционно отсекался от публичной информации, дабы общественное мнение не влияло на характер его действий. В подтверждение верности такой политики Адмиралтейство всегда приводило случай с капитаном Ризом, который, начитавшись перед боем пацифистских опусов, поддался комплексу вины и сорвал важную десантную операцию.
Приказ завершался требованием немедленно по прочтении вновь его закодировать. Рашен со вздохом перечитал документ и вернул его в прежнее состояние бессмысленной мешанины знаков. И не успел вызвать Эссекса, как тот появился на мониторе сам.
— Ну? — спросил начальник штаба.
— Как тебе это все?
— Не знаю. Вроде бы логично. Бэттлшипы жалко. Мы и вернуться не успеем, а из них уже грузовиков понаделают. А «Старк»? Такая машина! Как‑то все сразу навалилось... Если они уйдут и вся мелюзга, которая с ними, в группе F останется двадцать активных единиц.
— Как нарочно все задумано, чтобы мы вернулись тихие и послушные, знающие свое место.
— Вот! — поддержал адмирала Эссекс. — Обдумать ситуацию не дали, погнали воевать. Теперь оттяпали полбригады. Форменный заговор против группы F, попомни мои слова, Алекс. Недаром мы потом не к Земле уходим, а к полицейским в лапы. Боятся нас. Ох, боятся...
— Ну, положим, насчет «к полицейским в лапы», это ты загнул. Мы и без линкоров всю полицию зажарим в пять минут. Не паникуй. Не станет полиция с нами связываться ни в коем случае, ты же их знаешь, они профессионалы. А насчет того, что нас боятся, это я с тобой согласен, да. Ну что, Фил? Кончается военный флот? Чувствуешь?
— Я не думал, что это будет так сразу, — признался Эссекс.
— И нам действительно не дали времени подготовиться, — вздохнул Рашен. — Ну ладно. До Собрания Акционеров мы все равно не вернемся, топлива для бустеров нам больше никто не даст. А там, глядишь, и оставят нас летать, пусть и в урезанном составе.
— Оптимист! — сказал Эссекс. Как выругался.
— На себя посмотри. Ладно, что дальше? Мы выходим к Марсу очень удобно, как раз по касательной к отрабатываемой точке. Но вот тебе, старина, придется сделать небольшой крючок.
Эссекс судорожно зевнул. Его штаб на «Гордоне» в любом случае должен был корректировать заход группы на цель и управлять огнем. Так что в изменившихся обстоятельствах «Гордону», чтобы сделать «небольшой крючок», предстоял маневр на самых больших в группе ускорениях, как положительных, так и отрицательных, а потом еще и лишний разгон. Жилистый Эссекс ускорения не боялся. Он просто заранее предвидел, какие нагрузки лягут на ходовую часть корабля, и уже привычно нервничал.
— Значит, все лишние пусть встают на разворот и дуют обратно, — резюмировал адмирал. — Торжественного прощания не будет. Во‑первых, нечего их раньше времени расстраивать, во‑вторых, приказ все‑таки секретный. А остальные — сам знаешь, полный вперед.
— Сейчас посчитаем, — кивнул Эссекс.
— Погоди минутку, — усмехнулся Рашен. — Спорим, мои охламоны уже посчитали все возможные маневры? Включая и штурмовой заход?
— Даже спорить не буду. Ладно, разбирайся, мне же работы меньше.
— И не психуй, Фил.
— На себя посмотри.
— Отправляй пока ребят.
— Догадался, господин адмирал, сэр...
Рашен с усилием оттянул воротник и поворочал шеей.
— Пожалуйста, Фил, не переживай так, — очень мягко попросил он.
Эссекс что‑то недовольно буркнул и отключился.
Рашен встал и был вынужден схватиться за кресло, потому что его вдруг повело вбок. Если кто и не был готов, что у него вдруг отгрызут половину группы, так это ее командир. Вернуться с победой на Землю, собрать волю в кулак и одним махом сдать дела он мог. А вот терять самое дорогое по частям... Внезапная утрата самых мощных кораблей и всего москитного флота в придачу страшно ударила по его самолюбию. Унизила, как никогда в жизни. Видимо, в Адмиралтействе действительно хотели сделать все для того, чтобы пришел адмирал Рашен домой, как он сам выразился, тихий и послушный, знающий свое место.
Только на самом деле его разозлили.
Русский парень Олег Успенский с детства привык к унижениям, дискриминации, угрозам и всяческим плевкам в душу. И уже годам к двадцати напугать его, заставить плясать под чужую дудку, короче говоря, согнуть было совершенно невозможно. А сам он пугать, заставлять и гнуть так и не научился, видимо, это шло вразрез с русской ментальностью. Но зато приобрел редкую способность вербовать сторонников и уговаривать противников. Выбился в люди исключительно за счет ошеломляющей честности и прямоты. От него не ждали подвоха даже самые прожженные лжецы, готовые всех и вся подозревать в обмане.
И каждый раз, сталкиваясь с подлостью и интригами, Рашен хватался за голову, чтобы не потерять ее.
Он уже предчувствовал, что выход группы F к Поясу на соединение с полицейскими силами задуман Адмиралтейством неспроста. Против группы уже была совершена какая‑то вопиющая подлость, только непонятно, в чем именно она заключалась. И Адмиралтейство боялось, что, когда мерзость всплывет, Рашен двинется к Земле искать справедливости. Тогда полиция возьмет «Тушканчик» на абордаж и схватит взбунтовавшегося русского. А Эссекс покорно отведет группу на верфи под реконструкцию. Вполне разумный план.
Это если не предполагать, что Рашен бросит у Марса один скаут и заставит его прослушивать эфир. И, если удастся, нащупать контакт с Сетью. А значит, оторванная в секретном походе от информации группа F обретет уши. И быстро разберется, что против нее задумали.
И если не знать, что с виду лояльный Эссекс увяз в антиправительственном заговоре по самое никуда. Причем с огромным удовольствием.
А также если не учитывать взрывоопасное настроение рядовых астронавтов, готовых скорее обстрелять Землю, чем спуститься на нее.
И значительно переоценивать желание полицейских конфликтовать с элитной ударной бригадой, во главе с человеком, у которого они всю жизнь учились воевать. За исключением разве что полицейского адмирала, который учился вместе с Рашеном.
Только вот одна загвоздка. Как, зная все это, выдержать напряжение предстоящих дней? Уберечься от мучительных раздумий о том, как именно тебя подставили? Сохранить выдержку, когда беда нагрянет? И не сорваться в истерику, найти выход с трезвой головой?
Лучший выход. А может, и единственный.
Рашен нащупал рычажок интеркома.
— Старпом коммандер Боровский, — сказал он. — Ко мне!

* * *

В унитазе тихо журчало и хлюпало. Скаут «Рипли» осторожно выдвинулся из тени, ощупывая поверхность Цербера оптическими сканерами.
— Вот он, наш маячок... — проворковал Файн, вглядываясь в монитор. — Целенький. Что же ты молчишь, зараза, а? Так. Мужики, а это что?
— В радарном диапазоне не виден. В инфра не виден. Шеф, можно СВЧ?
— Даже и не думай. Ну, мужики, смотрите, пока живые.
На поверхности по обе стороны от маяка сидели два удивительных аппарата. Странные кривые загогулины совершенно нечеловеческой формы, больше всего похожие на засохшие ветки деревьев. Никакой симметрии. И никакой привычной земному глазу маскировки. Серебристая обшивка, мягко светящаяся изнутри. Иногда по телам кораблей пробегала едва заметная дрожь.
— Очень большие, — заметил второй навигатор. — Размером с бэттлшип. Даже не верится...
Файн отстегнул от стены и подтянул к себе терминал дальней связи, набрал команду, и рука его повисла над контактной доской. Теперь одно движение, и информация о том, что чужак обнаружен, уйдет в глубь Солнечной, туда, где ее перехватят антенны «Гордона». Но, подав сигнал, «Рипли» обнаружит себя. До этого момента засечь скаут известными земной науке методами было крайне трудно. Судя по индифферентному поведению чужих, их наука тоже в этом плане недалеко ушла.
Только направленный луч СВЧ‑сканера мог бы нащупать «Рипли», но для этого нужно было как минимум догадаться, что микроскопическая железная блоха подгребла к тебе с тыла, не изнутри планетной системы, а от периферии. И все равно луч узкий, скаут маленький...
Но вот сейчас «Рипли» подаст голос. Один‑единственный импульс, а как страшно...
Файн пихнул терминал за спину, в корму, туда, где сидел и обмирал с перепугу молодой техник.
— Эй, малыш, — позвал Файн, не оборачиваясь. — По моей команде нажмешь ввод. Приготовились, сейчас будет полная тяга и кувырок. Джонни, управление на меня. Папаша Эйб намерен порулить.
— Ты хоть скажи, чего задумал, шеф, — попросил второй навигатор.
— Как обычно — спасти наши хитрые задницы. Малыш, готов?
— Да, сэр, — через силу выдавил техник.
— Молодец. Господа, сейчас мы развернемся и покажем им корму. Отвалим в тень, насколько успеем, потом встанем к этим уродам носом и полный ход. Ясно?
Экипаж молчал. Файн не предлагал ничего революционного, он просто собирался опробовать на чужих, буде те вздумают броситься в погоню, стандартную земную тактику. Боевые корабли, произведенные в Солнечной, имели один радикально демаскирующий недостаток — выхлоп отражателей. Поэтому в бою они старались держаться к противнику носом или бортом, но только не кормой. Если тебе зашли в хвост, ты отнюдь не обречен, ведь между отражателями стоят мощные лазеры. Начинается артиллерийская дуэль. Но все равно противник тебя отлично видит, а ты его — так себе.
А на скауте пушек нет вообще, если не считать штатный пистолет командира, предназначенный для разрешения возможных конфликтов на борту. Поэтому разведчик скорее бросится на врага, чем от него. Проскочит в опасной близости, вырубит тягу и уйдет по инерции, крошечный и совершенно невидимый. Если поблизости найдутся планеты, он еще и их гравитационные поля задействует так, чтобы заложить дугу и умотать в любом направлении, кроме того, которое могут рассчитать компьютеры преследователя.
— Может, еще не засекут... — предположил Джонни.
— Ну, это мы сейчас посмотрим, да?
— Надо же — чужие... — пробормотал техник, как будто до него только сейчас это дошло.
— Жми на кнопку, малыш, — усмехнулся Файн. — И да пребудет с тобой Шворц.
Техник не оценил шутки, вздохнул и стукнул пальцем по доске.
Несколько секунд прошли в абсолютной тишине и неподвижности. Потом кто‑то нервно скрипнул зубами.
И, словно услышав этот скрип, чужие пошевелились. По телам кораблей прошла волна мелкой вибрации. А потом обе засохшие ветки с неожиданной легкостью отлипли от поверхности и неспешно пошли вверх. На какой тяге это делалось, было совершенно непонятно.
— Малыш, жми снова! — рявкнул Файн.
Техник послушно ткнул контакт, и второй импульс ушел домой, передавая информацию о том, как именно движутся чужие.
— Готово! — доложил техник.
— Зашибись! — сказал Файн и рванул скаут немыслимым кувырком через голову.
Чужие вдруг наддали и очень резво бросились вдогон.
— Идиоты, — прорычал Файн. — Сразу видно — не евреи. Зачем вдвоем‑то?
«Рипли» на половинной тяге уходил в тень. Чужие не отставали.
— Ща как стрельнут... — заметил Джонни.
— Не‑а, — помотал головой Файн. — Им «язык» нужен.
Он чуть подкорректировал движение, маневровыми двигателями загибая траекторию к поверхности Цербера. Чужие немного разошлись, явно намереваясь прижать скаут к планете.
— Чистые марсиане, — сказал Джонни. — Дураки. Шеф, реактор готов к полной тяге. Все системы ОК.
Файн убрал энергию с отражателя, и суденышко пошло по инерции. Чужие вдруг заметались, их полет стал волнообразным.
— Не видят... — обалдело прошептал Джонни. — Не может быть... Вот же мы!
И в тот же миг корпус «Рипли» содрогнулся, как от попадания. Корабль затрясло. От тошнотворной мелкой вибрации перед глазами у астронавтов все поплыло. Казалось, люди и механизмы сейчас распадутся на части. Кто‑то из экипажа громко застонал.
— Держись! — крикнул Файн. Скаут перевернулся, нацелившись в промежуток между кораблями чужих. Вздрогнул, уже по собственной воле, и с пушечным ускорением рванул вперед.
Тряска прекратилась — видимо, скаут миновал границу наведенного чужими поля. «Рипли» наискосок проскочил между врагами, отвесно рухнул к поверхности Цербера и на бреющем, как заправский истребитель, почесал вокруг планетки, лихо маневрируя среди остроконечных скал. Прыгнул вверх уже на освещенной стороне, оттолкнулся полной тягой, развернулся к опасности носом и задом наперед по инерционной траектории полетел внутрь системы.
Чужие медленно выплыли из‑за Цербера и остановились будто в нерешительности.
Файн поморгал, стряхивая воду с ресниц. С трудом разглядел индикатор времени среди прочих данных, проецируемых на внутреннюю сторону забрала. С момента начала движения прошло двадцать пять минут. Несмотря на яростную работу систем обдува и дегидрации, внутри скафандра можно было утонуть в собственном поту. Так крутиться, как в этот раз, коммандеру Файну даже на войне случалось редко. От соплеменников можно было оторваться на куда меньших ускорениях. Впрочем, у страха глаза велики. Чужие оказались не больно‑то проворными. Если только не хотели показаться таковыми.
Файн отстегнул ремни и осторожно, чтобы не взлететь, потянулся всем телом.
— Если уйдем, — сказал он, — нужно будет как‑то тормознуть этот дурацкий ремонтник. Сцапают они его и препарируют за милую душу. Как только будет подтверждение от Задницы, попросим его...
Он не успел договорить. Увеличенное оптикой изображение чужих на обзорном экране вдруг покрылось зыбкой пеленой. Задрожало. Расплылось.
Вспыхнуло ослепительно белым теплым светом.
Рефлекторно Файн закрыл глаза. И понял, что это уже не имеет значения. Он не в силах был пошевелиться. Его словно взяли за шкирку и подняли в воздух, беспомощного и жалкого. Думать еще получалось, а двигаться — нет.
Он приоткрыл один глаз. Вокруг все было залито пульсирующим белым теплом. Разглядеть что‑либо внутри рубки не представлялось возможным — только плотный яркий туман.
Возникло ускорение, небольшое, но вполне ощутимое. Чужие каким‑то образом подтягивали «Рипли» к себе. Безвольно висевшая рука Файна, обретя вес, легла рядом с контактной доской. Файн с тоской отметил, что остался шанс — стоит прижать контакт, и реактор даст тягу, плавно увеличивая значение до максимума. Скаут рванет навстречу чужим, и удастся ли им поймать его, это еще большой вопрос. А почему бы не... Только вот как? Двигательные функции блокированы полностью. И волной накатился страх. Парализовав тело, чужие собирались вдобавок подавить и волю, используя для этого естественные реакции человеческого мозга. «Страх убивает мысль». Кто это написал? Беспричинный и от этого еще более навязчивый ужас рождался где‑то в груди и заполнял всю душу.
В наушниках раздавались неразборчивые стоны, и от этого становилось еще жутче. Файн снова закрыл глаза, попытался найти какой‑то выход из сложившейся безумной ситуации и понял, что уже ничего не соображает. Он только хотел, чтобы пытка кончилась поскорее. Кончилась... Кончилась... Как заставить чужих прекратить это? А почему, собственно, их? Можно заставить себя отключиться. И тогда плевать, что вокруг. И тогда...
У Файна не хватило сил даже обрадоваться. Для этого ему было чересчур страшно. Во рту плавала слюна. Чудовищным усилием воли Файн заставил себя глотнуть, чтобы потом ненароком не захлебнуться. Сильно выдохнул. И не вдохнул.
И принялся ждать.
Для Файна этот выкрутас был не внове. Он частенько закладывал за воротник, в пьяном виде легко терял человеческий облик, пил жадно, обливаясь и захлебываясь, и сталкивался в результате с мучительной икотой. А боролся он с ней просто — задерживал дыхание почти до обморока. Здесь главным было умение себя обмануть, заставить организм поверить, что ему без воздуха только лучше.
Горло сдавила болезненная судорога. Перед глазами поплыли круги. Еще немножко продержаться. Еще. И все будет ОК. И все по... лу... чит...
Файн потерял сознание. Его тело, не удерживаемое ремнями, завалилось вперед. Прямо тяжеленным шлемом на ждущую распоряжений контактную доску.
Бац!
Реактор послушно выплюнул энергию на отражатель. В точке сгорания плазмы вспыхнуло маленькое солнце. «Рипли», как ужаленный, прыгнул вперед. Наддал еще. Потом добавил. Выдал полную тягу. И стало темно.

* * *

Как и многие другие изобретения, доставшиеся человечеству в наследство от талантливого, но своеобразного племени русских — вроде матерной ругани, пирогов и танца вприсядку, — дальняя космическая связь отличалась простотой замысла и ограниченным характером применения. Кванты электромагнитного излучения в оптическом диапазоне несли информацию в световом темпе, не зная помех и без затухания сигнала. Маломощный передатчик того же «Рипли» позволял без проблем отправить нежный привет хоть в Туманность Андромеды. Все бы ничего, но сложность дешифровки низводила многие достоинства такой связи до вполне прозаического уровня. Радио было настолько дешевле, что ДС так и осталась сугубо дальней связью, окупающейся только на больших дистанциях, когда во главе угла стояла надежность и четкость передачи. В этом отношении ДС была совершенно безупречна.
Поэтому информационный бакен‑накопитель группы F, предусмотрительно сброшенный там, где ему быть не полагалось, а значит, почти недоступный для не в меру любопытного Адмиралтейства, получил с «Рипли» отменную картинку. Эбрахам Файн, приказав технику давить на кнопку, мог после этого, как он сам любил поговаривать, «загибаться уже сколько влезет и с чистой совестью».
А остатки ударных крыльев группы F в виде семи круизеров и четырех звеньев дестроеров перестраивались в атакующий ордер. Вырвавшийся далеко вперед на «Гордоне» Эссекс притормаживал над зоной поражения и, в нарушение адмиралтейских инструкций готовился бросить вниз скауты. Приданный группе ремонтник ковылял в безопасном отдалении, по уши загруженный ремонтом себя. На «Тушканчике» вовсю сифонили злополучные прокладки. У «Фон Рея Третьего» опасно грелся реактор. «Роканнон‑2» вообще, как оказалось, не мог стрелять из‑за фатального сбоя в телеметрии, но доложить об этом по команде мешало уставное радиомолчание.
Первым его нарушил Эссекс, когда черные тени земных судов уже заходили в атаку. И нарушил не как‑нибудь, а по открытому голосовому каналу. Сказал два слова на межпланетной аварийной волне.
— Фокстрот виски! — проскрипел он своим знаменитым на всю Солнечную голосом, от которого бдительные марсианские связисты внизу сначала окаменели, а потом дружно полезли на стенку. «FW» — группе F предупреждение.
Позже за этот выкрутас Заднице приписывали высокий гуманизм в истинно европейских традициях. Называли благородным рыцарем и тому подобное.
А он всего‑навсего получил со скаутов недостающую информацию, рассмотрел внимательно полную теперь панорамную картинку поверхности и заметил неладное. Быстро просчитал варианты и принял решение на всякий случай поднять шухер. Дабы избежать возможных неприятностей.

* * *

Боевая рубка круизера серии 100 упирается в полусферический обзорный экран. Посты офицеров стоят на небольшом возвышении и расположены ступенчато, будто кресла в театре. Впереди и внизу, основанием на кромке экрана — пульты старшего навигатора и бомбардира. У них за спиной большой контрольный пост командира. Дальше располагаются двое связистов. Имеется еще пара резервных универсальных пультов на случай, если понадобится усадить посредника или высокое начальство. Но обычно в «боевой» работает только пять человек. Весь прочий необходимый старшим офицерам персонал разбросан по круизеру на первый взгляд совершенно бессистемно. Многие из подчиненных в бою вообще не ведают, что творят. Их дело — быстро выполнять приказы.
Во время атаки все, что происходит вокруг судна, видно только из «боевой». Хорошая картинка на мониторах огневой группы, сидящей прямо в геометрическом центре корабля. Неплохой обзор еще и у резерва — младших навигаторов, которые занимают на время боя ходовую рубку. Вообще, непосредственных участников событий набирается не больше пятидесяти человек. Отдыхающая вахта лежит по каютам, застегнув маски спецкостюмов, и давит храпака. Если нужно будет кого‑то подменить или вообще покинуть терпящий бедствие корабль, их разбудят.
Принцип «меньше знаешь — лучше спишь» не распространяется в боевой обстановке только на командира, старпома и бригаду техников. Их подменять некому. Пост Рашена в боевой рубке, Боровского — в ходовой, Вернеру с командой положено сидеть у переборки реакторного отсека. Еще на идущем в бой «Тушканчике» обязаны бодрствовать доктор Эпштейн и ассистирующая ему в трудных случаях Линда. Чем и занимаются беспробудно. У этой парочки все поперек Устава — в походе работы невпроворот, а в бою как раз можно и отоспаться. Пока на корабле спокойно, обязательно кто‑нибудь либо ногу подвернет, либо ударится в депрессию. А едва начинается война, тут все как на подбор абсолютно здоровые люди, некуда печать ставить. Вот и лежи себе, отдыхай, пока родной «Тушканчик» паче чаяния не заработает сквозную дырку в рабочей зоне. Чего на круизерах практически не бывает, а если вдруг и случится, так мертвецам терапия все равно ни к чему.
Поэтому к моменту выступления контр‑адмирала Эссекса в прямом эфире жизнь на круизере «Пол Атридес» шла своим привычным чередом. Флагман идеально держал позицию в центре атакующей группы и, басовито урча накопителями, падал на Марс. Идущие в авангарде дестроеры уже коснулись верхних слоев атмосферы.
— Внизу небольшая турбулентность, — сказала Ива. — Может быть, на входе слегка тряхнет. Полагаю, все пристегнуты?
Рашен, адмиральские функции которого на данный момент исчерпались и сводились к глубокомысленному рассматриванию информации на мониторе, благодушно хмыкнул.
— Две минуты до огня, — доложил Фокс.
— Да. Эй, что там в эфире? Клиент не шевелится?
— Никак нет, сэр. Есть небольшой фон, но это их мобильные рации.
«Тушканчик» вдруг дернуло и ощутимо поволокло влево. Судя по всему, «небольшая турбулентность» тянула на серьезный шквал.
Корабль рыскнул и встал на прежний курс.
— Буря, — пробормотала Ива. — Смерч. Посмотрите, сэр, внизу настоящий торнадо. Идет к нашей цели.
— Вот они и не шевелятся, — заключил Рашен. Обозначающие положение кораблей звездочки на его мониторе показывали, что группа отлично держит строй. — Ровно идем. Точно по графику. Даже...
Тут‑то Эссекс и произнес исторические слова.

* * *

Астронавты потом говаривали, что, когда раздалось это напрочь демаскирующее группу «FW», им показалось, будто от такого кощунства на секунду остолбенел весь обитаемый космос.
— Идиот! — заорал в боевой рубке «Тушканчика» Рашен и вызвал Эссекса на кодированной волне.
— Есть захват цели, — безмятежным тоном доложил Фокс.
Заходящий в атаку круизер звенел, как струна.
Рашен громко сказал по‑русски нечто такое, чего никто не понял. На «Тушканчике» знали адмиральский лексикон, но это было что‑то новенькое.
Поругаться от души начальник штаба ему не дал.
— Большое скопление техники в зоне поражения, — быстро сказал он, появляясь на мониторе. — И никого вокруг.
— Что ты наделал, suka! Расползутся же!
— Не успеют. Я повторяю — никого вокруг на верных сто миль.
— Ну и что, ты, адмирал хренов!
— По Уставу союзные войска должны уже быть здесь на дистанции в тридцать миль и ждать, когда мы отстреляемся.
— Какой Устав, ты, придурок, они же марсиане!
— Да, но согласовывали‑то операцию наши. Значит, мы должны ориентироваться на земной Боевой Устав. В противном случае нас бы предупредили.
— Ты действительно Задница, — ответил Рашен и отключился.
Эссекс сделал жест, как будто умывает руки. На контр‑адмирала смотрели удивленные глаза — никто из его подчиненных, сидевших в оперативной рубке «Гордона», смысла этого движения не знал.
Внизу появились желтые всполохи — кто‑то наугад молотил небеса лазером. Смысла в этом не было никакого, группа F все равно избрала для атаки самое бредовое направление.
Рашен, бормоча под нос русские слова, повернулся к обзорному экрану.
— Марсианскую волну мне немедленно, — приказал он. — Голосовую связь!
— Минута до огня, — напомнил Фокс.
— Знаю! — рявкнул адмирал. — Дайте связь! Найдите их!
Ива, которая сейчас наводила вибрирующий и рыскающий на курсе «Тушканчик» на цель, не могла повернуться, но отлично представляла себе, какие у адмирала злые глаза. Такого, что творилось в эту минуту, она еще не видела. Ей и в голову не приходило, что это возможно — за считанные мгновения до атаки искать контакта с противником.
Беспорядочная пальба снизу прекратилась. А динамики аудиосвязи вдруг ожили.
— Поверхность вызывает адмирала Эссекса! — прокричал незнакомый голос. — Ради бога, адмирал!
— Контр‑адмирала Эссекса, — сварливо поправил Рашен, прислушиваясь. — Не узнаю. Что это еще за hui s bugra?!
— Не идентифицируется, — доложил связист. В голосовой картотеке «Тушканчика» были данные на всех действующих марсианских командиров. Иногда это здорово помогало раскрыть чужую военную хитрость.
— Здесь Эссекс, — раздалось в эфире. — Кто вы?
— Полковник Тон, самооборона Республики! Где вы, адмирал? Что происходит?!
— Почему атаковали, не дождавшись нас?
— Да... как же... Что значит — не дождавшись?
— У нас приказ о совместной операции. Мы отстреливаем площади, вы захватываете.
— Кого захватываем?! — изумился марсианин.
В эфире воцарилось гробовое молчание. Судя по всему, Эссекс терзался сомнениями. Или уже сожалел о проявленном благородстве и прикидывал, что ему за это будет от Рашена.
— До огня тридцать, — сказал Фокс.
— Никакого полковника Тона, — доложил связист. — Не было и нет, я проверил.
— Я так и думал, — кивнул Рашен. — Дурят нашего брата. Ох, уйдем живыми, Заднице несдобровать... Удавлю паникера.
— Здесь просто шахты... — промямлил марсианин. — Мы охраняем... Только не стреляйте, бога ради...
— К сожалению, бога нет, — сказал Эссекс с тоской в голосе. — Эй, Алекс! — позвал он. — Прости меня, дурака.
— Вот бог и простит, — усмехнулся Рашен. Липовый полковник окончательно выдал себя. Марсиане не были религиозны. А вот пираты и контрабандисты, люди суеверные по самой природе своей воровской профессии, — были.
— Адмирал Успенский! — орали снизу. — Не надо! Что вы делаете! Мы же свои!
— Время! — резко выдохнул Фокс.
Марсианская база снова озарилась вспышками. Опять мимо.
— Разрешаю, — негромко сказал Рашен.
Фокс мягким движением огладил рукой контактную доску. «Тушканчик» содрогнулся всем своим могучим телом, и скальное плато внизу заволокла бурая туча.
За какие‑то доли секунды группа F, плюясь огнем, проскочила над целью и ушла. Вслед земным кораблям не было сделано ни единого выстрела. Судя по всему, стрелять было уже некому. Обрабатываемый участок поверхности закрыла плотная стена пыли, сквозь которую слабо просвечивал медленно набухающий малиновый шар.
— Цель подавлена, — доложил Фокс.
— Как у нас? — спросил Рашен.
— «Роканнон» не стрелял. Облом системы, отказ главного ствола. В остальном все чисто.
— Всем отбой. — Рашен вывел на обзорный экран картинку оставшейся далеко позади марсианской поверхности. — Н‑да, подпортили мы им обстановочку... Капитан‑лейтенант Кендалл!
— Да, сэр! — хрипло отозвалась Ива. Удержать «Тушканчик» на бреющем стоило ей большого труда.
— Дальше идем по плану. Молодец, детка.
— Да, сэр.
— А теперь Задницу мне на растерзание! — приказал Рашен почти весело.

* * *

Эбрахам Файн проснулся и с удивлением обнаружил, что он вовсе не голый и находится отнюдь не в постели жены, где только что показал себя настоящим астронавтом. В действительности разведчик был упакован в боевой скафандр и безвольно свисал с кресла на борту «Рипли». Файн с трудом выпрямился. Некоторое время он сидел неподвижно и часто моргал, приходя в себя. Потом шевельнул головой, ухватил ртом загубник и выпил несколько глотков холодного энерджайзера. От напитка ему сразу полегчало, и он смог осмотреться.
Телеметрия показывала, что из последних двадцати часов около тридцати минут коммандер пребывал в глубоком обмороке, а остальное время спал. Прочие члены экипажа в бессознательном состоянии находились кто час, кто два, а потом у них обморок тоже перешел в сон, не вполне здоровый, насыщенный кошмарами, но в целом нормальный.
Скаут удалялся от Солнечной на ускорении, близком к предельному. Картина звездного неба впереди не сулила ничего радостного. Файн вывел на монитор данные следящей оптики, быстро прокрутил запись и обомлел.
За время неуправляемого полета «Рипли» чужие догоняли скаут дважды. Через два часа, а затем еще через полтора две сверкающие загогулины неожиданно выскакивали прямо по носу корабля и пытались воздействовать на него каким‑то загадочным гравитационным полем. Оба раза маленькое суденышко благополучно проныривало между преследователями, и стоило ему удалиться на какую‑нибудь сотню километров, как чужие испарялись. Появление и исчезновение чужих происходило как по мановению руки — сгустилось вдруг из ничего серое облачко, и возник чужой. Повисел, задрожал, обволокся дымкой и растаял.
Файн восхищенно охнул. Легендарная нуль‑транспортировка, которую земляне пытались обкатать на прототипе «Горбовски» и в которую, похоже, толком не верили даже разработчики корабля, действительно существовала. Файн вспомнил казус со «Скайуокером», прикинул, какие преимущества даст нуль‑Т чужакам в реальном бою, и охнул еще раз.
«Почему они нас отпустили? — подумал Файн. — Не может же такого быть, чтобы у них, как и у нас, и оружие, и ходовая часть питались от одного источника. Точно, не может. Чужие свободно генерировали это свое загадочное излучение сразу после того, как выходили из подпространства, или как его там... Значит, и выстрелить могли на прощание нам в корму. Получается, нас отпустили намеренно? Или я о чужих слишком высокого мнения... С перепугу.»
Файн крепко зажмурился. Потом непослушной рукой тронул контакты на подлокотнике кресла и принялся работать. Через несколько минут он закончил расчеты и задал скауту новый курс.
«Рипли» плавно изменил направление и потихоньку начал забирать вверх, уходя из плоскости эклиптики. Сейчас Файн был готов лишний месяц проболтаться незнамо где, лишь бы только не пересекаться больше с чужими. Привычные навигационные приемы такой гарантии дать не могли. А широкая полупетля выбрасывала скаут из зоны стратегических интересов пришельцев.
Следовало, конечно, доложить своим о последних наблюдениях, но сделать это немедленно Файну просто не хватило духа. Он был подавлен и измотан. Послать донесение он собирался не раньше, чем снова окажется в границах Солнечной, высоко над плоскостью, в которой вращались планеты и ходили корабли.
Экипаж спал. Файну стало тоскливо. Будить людей немедленно не имело смысла, их психика явно еще не отошла от шока. Придет время — сами проснутся. А почему бы...
Файн убрал почти всю энергию с отражателя, и ускорение спало до одного «же». Коммандер проверил состояние воздуха в рубке, нашел его удовлетворительным, поднял забрало шлема, расстегнул антиперегрузочную маску и принялся надрывно кашлять, освобождая легкие от дыхательной смеси. Потом отстегнул ремни и осторожно встал на ноги. Покачнулся, но устоял. И медленно, хватаясь по пути за все, что попадало под руку, двинулся в корму.
Из шкафчика над унитазом он достал герметичную пластиковую колбу. Перебросил несколько тумблеров на панели и внимательно прислушался к шипению внутри замысловатой конструкции. Удовлетворенно хмыкнул и поднял крышку с нацарапанной поверх грозной надписью «НЕ СРАТЬ». Запустил громоздкую из‑за усилительной перчатки, но достаточно ловкую руку в недра унитаза. Выдвинул патрубок с краном на конце, подсоединил к колбе и повернул вентиль. Космический санузел хрюкнул и выплюнул в колбу порцию бурой жидкости.
На любом другом скауте группы F подобные действия означали бы, что орденоносный герой коммандер Файн окончательно сошел с ума. Но только не на «Рипли». Эксперименты с сортиром Эндрю Вернер, бывший подчиненный Файна, начал еще на «динАльте». Уж больно хороша была конструкция аппарата для того, чтобы в него просто гадить.
Файн загерметизировал унитаз и вернулся на свое место. Связался с фонотекой и включил потихоньку музыку. Откупорил колбу, сунул нос в горлышко и понюхал.
— Та‑ак, — довольно протянул он. — Приемлемо.
Воровато огляделся, поднял колбу в шутовском салюте, привычно сделал выдох и отхлебнул. Задохнулся. Отдышался. И блеснул глазами.
— Мама родная! — воскликнул коммандер Файн. — Ну, мужики, чтоб я так жил, а вы проснулись!
И жадно выпил снова.

* * *

Начальник штаба отдал распоряжение сбавить ход. Группа F расстегнула маски и переоделась из спецкостюмов в легкую рабочую форму. Астронавты радостно плескались в душе и жадно поглощали нормальную человеческую пищу. Но обычного упоения земной гравитацией никто не чувствовал. На группу навалилась такая проблема, какой еще не было за всю ее славную боевую историю.
Олег Игоревич Успенский, трехзвездный адмирал космического флота, кавалер орденов и медалей, немолодой и смертельно усталый человек, лежал в своей каюте, повернувшись лицом к стене. Лежал безвольно, как тряпичная кукла. В центре стоящего на рабочем столе монитора тлела затухающим огоньком красная точка — оставшийся за кормой Марс.
Это была демонстрация. Кто бы ни зашел в каюту — а дверь у адмирала была на этот раз против обыкновения не заперта, — первым делом он видел проклятую Красную планету на мониторе. Так Рашен без слов давал понять, что беседы по душам не получится.
Уже сутки прошли, как Рашен устранился от несения службы и лежал молча и неподвижно, отказываясь от еды и упорно не отзываясь на попытки заговорить с ним. Временами казалось, что он просто спит.
Лишившаяся командования группа F продолжала движение к Поясу. Согласно приказу группа сохраняла радиомолчание и не пыталась установить контакт с земной Сетью.
Но одинокому скауту, прячущемуся в метеоритном кратере на Фобосе, никто не мешал подключиться к частному марсианскому бакену и качать с него последние известия трех планет.
Едва началась передача, Рашен жадно впился глазами в сводку. А потом, ни слова не говоря, вывел на монитор оптику, установил изображение Марса по центру, откинул койку, лег и уткнулся в стенку носом.
Формально он никому не передавал командных полномочий. И ошарашенная новостями группа F никаких претензий Рашену не предъявила. Но адмирал вышел из игры сам.
Как он и ожидал, его подставили.
Только вот предательство оказалось несправедливо жестоким.
Группа F выполнила поставленную Адмиралтейством задачу просто блестяще. От марсианской шахты со всем ее гражданским персоналом не осталось и следа. Погибли и охраняющие разработку войска. Силы республиканской самообороны во главе с полковником Тоном.
Не было там никакой пиратской базы и в помине.
А был, судя по всему, плотный клубок финансовых интересов. Кому‑то эта злосчастная шахта встала поперек горла, и этот кто‑то готов был на все, чтобы разработка перестала существовать. Возможно, это был частный заказчик. Может быть, Совет Директоров хотел увеличить долю уранового экспорта на Марс. Или усложнить взаимоотношения между Ред‑Сити и остро зависящей от марсианской руды Венерой.
А на Земле, как нарочно, акционеры колебались по животрепещущему вопросу роспуска флота. И нашлась хитрая и безжалостная сволочь, которая увязала одно с другим.

* * *

Контр‑адмирала Эссекса у главного шлюза встречал Боровский. На этот раз Задница прибыл на «Тушканчик» без охраны и вид имел помятый. От начальника штаба за версту разило перегаром.
— Господин контр‑адмирал... — начал было старпом, но Эссекс небрежно от него отмахнулся.
— Перестань, — сказал он. — Не время сейчас. И вообще, мы больше не армия. Пираты мы, Жан‑Поль. Уголовники.
Боровский неприязненно скривился, но промолчал.
— Знаешь, что делать‑то? — спросил Задница. — Есть идеи?
— Идеи есть, — хмуро ответил Боровский. — Это, конечно, в принципе не мое дело, но если бы меня спросили, я бы сказал — к Земле нужно поворачивать.
— Ха! — Эссекс нервно огляделся, как будто разговор мог подслушать кто‑то, имеющий другое мнение.
— К Земле, — повторил Боровский. — Или к Марсу. Да хоть на Венеру, в конце концов. Но только не бежать.
— А мы и не бежим. Нас полиция ждет не дождется.
— Правда, что приказ тю‑тю? — спросил Боровский.
— Ага, — кивнул Эссекс. — То есть не совсем тю‑тю. На его месте теперь совсем другой приказ. Ультиматум. Требование к Алексу прекратить самовольные действия, сдать группу мне и возвращаться.
— Бедный Алекс, — вздохнул Боровский.
— Не сломался он, как ты думаешь?
— Он просто устал, — сказал Боровский твердо. — Вы же знаете, Филипп, наш Алекс несгибаем. У него легкая депрессия. Пройдет.
— Это кто так говорит? Ваш психолог, как ее там?..
— Линда. Да, и она тоже.
Эссекс задумчиво поскреб щетинистый подбородок.
— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем его реанимировать. Нужно же решить что‑то.
— Пойдемте, — сказал Боровский, и они зашагали по пустынному коридору. Боровский молча глядел под ноги, а Задница хмыкал и сопел, что‑то соображая.
— Никогда мне не был симпатичен нынешний заместитель по боевой, — сказал он наконец. — А тебе он как?
— Никак, — отрезал Боровский.
— Пойдешь на его место?
— А он? — недоверчиво покосился на контр‑адмирала Боровский.
— А он застрелился, — небрежно бросил Эссекс.
— Вы что, серьезно?
— Час назад. За последние сутки восьмое самоубийство уже. Сдают нервишки у кровавых садистов. Как нас еще пресса обзывает, я забыл?
— Вас это что, раздражает?
— Да не особенно, — признался Эссекс. — Просто как‑то обидно, что флот похоронили именно нашими руками. Ну так как же, будешь восстанавливаться в должности?
— Если Алекс так решит...
— А если он вообще ничего больше не решит? — вкрадчиво спросил Эссекс.
Вместо ответа Боровский вдруг остановился, крепко взял контр‑адмирала за грудки и шмякнул об стену.
— Задница... — прошипел он с чувством. — Чтобы я таких слов... Ясно тебе, адмирал?! Ты этого не говорил, я этого не слышал!
— Сдурел?! — не повышая голоса, поинтересовался Эссекс, пытаясь вырваться. — Опять крыша едет? А ну, отпусти!
— Не трогай моего русского, понял?! — прорычал Боровский. — Ты его мизинца не стоишь! Жопа штабная! Голову оторву!
— Психопат, — Эссекс оторвал от себя цепкие руки старпома и сделал шаг в сторону. — Да кто его трогает?! Я так, на всякий случай...
— Я тебе покажу случай, — очень спокойно произнес Боровский. — У тебя люди стреляются направо и налево, а ты, зараза, самогонку хлещешь. Ты ведь со стыда не застрелишься, а, Фил?
— Коммандер Боровский! Прекратить истерику!
— И не подумаю!
— Ну и пошел в жопу! — Эссекс повернулся к Боровскому спиной и зашагал дальше.
Боровский несколько раз с шипением пнул башмаком стену и поспешил следом.
— Я ничего дурного и не думал, — сказал через плечо Эссекс, когда Боровский его догнал. — Я просто беспокоюсь, а вдруг Алекс еще неделю так проваляется? И никакой он не твой русский. Он наш русский. И ты, между прочим, тоже что‑то с собой кончать не торопишься. И вообще...
— Да иди ты... — смущенно пробормотал Боровский в знак того, что препирательства закончены.
— Вот и славно, — кивнул Эссекс, останавливаясь у двери адмиральской каюты и нажимая кнопку.
В поведении Рашена обнаружилась положительная тенденция — теперь он лежал хоть и с закрытыми глазами, но уже носом кверху.
— Здорово, Алекс, — сказал Эссекс, садясь на койку рядом с адмиралом. — Как самочувствие?
Рашен не ответил, только плотнее зажмурил глаза.
Боровский встал за креслом, облокотился на его спинку и устало повесил голову.
— Значит, так, — сказал Эссекс. — Ты, Алекс, можешь не отвечать, я тебе просто обрисую сейчас варианты, которые предлагает штаб. А ты сам решай. Да? Эй, мужик, ты не спишь?
— Да не спит он, — проворчал Боровский. — Вы говорите, Филипп, не беспокойтесь. Когда придет время, он свое выскажет.
— Хочется надеяться, — заметил Эссекс язвительно. — Хорошо бы, чтобы это время пришло до того, как у нас перестреляется к такой‑то матери весь наличный персонал. Ладно, Алекс, расклад такой. Пилить дальше тем же маршрутом штаб полагает бессмысленным. Нужно не лезть на рожон, а упредить противника. Флот потерян, это ясно. Группе F кранты. Но стоит побороться хотя бы за наши головы. А значит, нужно тормозить, разворачиваться и идти на Марс.
Боровский поднял голову и неодобрительно посмотрел на начальника штаба. Ему вдруг показалось, что еще несколько минут назад у Эссекса никаких позитивных вариантов на уме не было, и пока старпом в коридоре валял дурака и проявлял эмоции, контр‑адмирал нагло украл его идею. Каждый раз в такие моменты Боровский вспоминал, что, если бы не проблемы со здоровьем, он бы тоже мог сейчас носить на груди большую генеральскую звезду. И, разумеется, начинал злиться.
— Мы сядем прямо у Ред‑Сити, — продолжал Эссекс. — Они и опомниться не успеют. А мы вышлем парламентера и скажем — так и так, ребята, можете нас судить, но мы ни при чем. Пусть разберутся, кому было выгодно разнести эту несчастную шахту. И все говно тут же всплывет. Начнется большой скандал, а нас оправдают. Главное, сделать это быстро. Чем дальше мы уходим от Марса, тем больше похожи на сумасшедших и преступников.
Рашен тихо вздохнул и перевалился на бок, отворачиваясь к стене.
— Не дури, Алекс, — попросил начальник штаба. — Это ведь наш единственный шанс. Ты что, хочешь драться с полицией? Ну, допустим, мы их уделаем. А смысл? Лишний раз распишемся в том, что виноваты.
Рашен неопределенно шевельнул плечами.
— Честно говоря, мне это все не очень по душе, — вступил в разговор Боровский. — Если бы меня спросили...
— Ну? — подтолкнул его Эссекс.
— Рванем к Земле! — предложил Боровский. — Вывесимся над Парижем. И предъявим ультиматум — пусть в двадцать четыре часа выдадут нам того, кто все это затеял. А не то бомбанем. Спорим, получится?
— Экстремист, — покачал головой начальник штаба.
— А сдаваться марсианам — предательство, — парировал Боровский. — Во всяком случае, это так могут расценить. На фиг нам арбитры и посредники? Зачем выносить сор из избы? Разбираться нужно со своими. Наши как услышат про бомбардировку, тут же сделают лапки кверху.
— В общем, ты подумай, Алекс, — сказал Эссекс. — А мы подождем. Времени еще немного есть. Пойдем, Жан‑Поль, не будем ему мешать.
— Счастливо, драйвер, — сказал Боровский в спину Рашену.

* * *

— Ну чего ты полез с этой бомбардировкой? — спросил Эссекс старпома, когда дверь за ними захлопнулась. — Что еще за фокусы? «Вывесимся над Парижем!» Между прочим, это его родной город.
— Подумаешь! — всплеснул руками Боровский.
— Все равно нам бомбить нечем, — вспомнил Эссекс. — Ракеты все на «Старке» остались. И Дядя Гуннар это прекрасно знает.
— Ну, не бомбанем, так стрельнем.
— Слушай, не пори ты чушь!
— Военный переворот! — хищно заявил Боровский. — Захватить власть! И pizdets всему!
— Маньяк, — поставил диагноз Эссекс.
— Надоело, — объяснил старпом. — Непорядок на Земле, неужели ты не чувствуешь? Давно уже непорядок.
— Давай решать пока что тактические задачи, — миролюбиво предложил Эссекс. — Как нам Алекса растормошить?
— Пошли к Линде, — сказал Боровский. — Она умная.
— А буфера какие! — заметил Эссекс. — Если сообразно уму, то голова у нее — о‑го‑го!
Капитан Стенфилд встретила гостей неприветливо.
— Ну, чего? — спросила она хмуро, не делая при виде начальства даже попытки встать. Гости в ответ не стали с ней здороваться, а сразу приступили к делу.
— Сколько он еще будет выпендриваться? — спросил Эссекс, присаживаясь на край стола.
— Сколько влезет, — отрезала Линда. — И не просите меня ни о чем, я с ним работать отказываюсь.
— Почему? — удивился начальник штаба. — Я полагал, это ваш профессиональный долг, так сказать.
— Только не с ним.
— Да почему же?
— Не буду, и все тут.
— Линда, дорогая, — сказал Боровский очень мягко. — Может, Филу это все кажется странным, но я‑то хорошо тебя понимаю. Слушай, мы тебя пока что ни о чем таком не просим. Ты хотя бы подскажи, как его поставить на ноги?
— А зачем? Пусть себе валяется. Отойдет — сам встанет.
— У нас времени мало. Нужно принимать решение.
— Вы ему что‑то предложили уже?
— Ну.
— Догадываюсь, — буркнула Линда пренебрежительно. — Вы посоветовали ему доказать, что мы правы, а Земля нас подставила. Доказать силой. Так?
— У вас что, капитан, — процедил Эссекс, — есть другие соображения?
— Да нет, господин контр‑адмирал. Только я не уверена, что наш патрон готов к силовым решениям. Понимаете, ему надоело биться головой об стену. Он же последние двадцать лет только этим и занимается. И все без толку.
— Слушайте, Линда, — сказал Эссекс. — Ваши предположения... Все чудесно. Но что‑то я никак не могу расслышать голос профессионала. Давайте соберитесь с духом и принимайтесь за дело. К чему Алекс готов, а к чему нет, это сейчас не имеет значения. Группе нужно, чтобы он был готов ко всему. Вот идите и обеспечьте.
У Линды сделалось такое выражение лица, как будто она вот‑вот расплачется. Эссекс посмотрел на нее с удивлением и покосился на Боровского. Старпом отвернулся.
— Вы даже не представляете, откуда он меня вытащил, — пробормотала Линда глухо и хрипло. — Он мне буквально как отец. Я его люблю, понимаете?
— Как же вы меня все достали с вашими личными проблемами! — прошипел Эссекс. — Поймите, Линда, сейчас не время распускать сопли! Речь идет о выживании нашей группы. Корабли мы уже не спасем, но хотя бы людей... А от того, будет Алекс с нами или так и останется прохлаждаться в каюте, зависит почти все. Понимаете? Алекс обязан подняться. Иначе на его совести будет судьба полутора тысяч человек. И на вашей тоже, между прочим, если вы сейчас не справитесь с эмоциями.
— Если я его подниму, вы заберете меня на «Гордон», — сказала Линда бесцветным голосом. — Я после этого больше не смогу здесь оставаться. Или он меня сам потом выгонит. Он же такой... Он же все понимает.
— Хорошо, — кивнул Эссекс. — Если он встанет и начнет говорить, собирайте вещи. А теперь — идите, капитан. Это приказ.
Линда медленно поднялась, обошла Боровского и заглянула ему в лицо. Старпом отвел глаза.
— Иначе никак, — вздохнул он. — Ты прости, сестренка.
Линда сунула руки в карманы, пнула ногой контакт на двери и вышла.
— Сумасшедший дом! — сказал Эссекс с чувством.
— Нет, — возразил Боровский уныло. — Совсем не похоже. В психушке тихо, спокойно. Ничего не происходит. Никаких проблем. Как в раю.
В коридоре Линда прислонилась к стене и несколько раз глубоко вздохнула. Повернулась было в сторону адмиральской каюты, но вдруг остановилась как вкопанная. Развернулась и почти бегом кинулась в совершенно другом направлении.

* * *

Ива блаженно раскинулась на койке и тихо напевала себе под нос незамысловатый мотивчик. Эндрю сидел в ее рабочем кресле и перечитывал земные информационные сводки. Сейчас на мониторе была подборка данных об адмирале Успенском. Анализируя историю жизни адмирала, журналист очень убедительно доказывал, что иного пути, кроме как сойти с ума, у Рашена не было. Из материала следовало, что тронувшийся умом русский вознамерился отомстить всему миру и атака на Марс — только первая акция, за которой последуют еще более страшные удары по Земле. Предполагалось также, что Рашен арестовал или уничтожил верных присяге офицеров. В этом контексте автор с особой горечью отзывался о контр‑адмирале Эссексе, только усилиями которого удавалось в последние годы удержать теряющего адекватность Рашена в узде.
Выводы были пространными и нелицеприятными для руководства Адмиралтейства. В качестве иллюстрации к материалу прилагалась статистика по психическим заболеваниям среди офицеров космического флота. Статистику Эндрю просмотрел очень внимательно и нашел цифры завышенными. В противном случае выходило, что в космосе стоит форменный бедлам, и армию нужно не то что распускать, а прямо с космодрома грузить в санитарные машины и везти по больницам.
Разумеется, земные информационные агентства многого в поведении группы F объяснить не могли. Все их выкладки в основном крутились вокруг личности Рашена и морального климата на вверенных ему судах. На Адмиралтейство никто особенно не замахивался, вменяя Дяде Гуннару в вину разве что халатность и утрату контроля над войсками. Адмирал Кениг в ответ просил отставки, громогласно каялся в позорном недосмотре и валил ответственность на департамент здравоохранения, психологи которого не успели вовремя распознать начинавшуюся у Рашена шизофрению. Психологи в свою очередь туманно намекали на то, что с астронавтами очень трудно работать и по большому счету Кениг сам не подарок. В итоге все сходились на том, что русским в космосе не место в силу их повышенной восприимчивости.
Эндрю перелистнул страницу и через плечо посмотрел на Иву.
— Ты хоть что‑нибудь понимаешь? — спросил он.
— Ага, — промурлыкала Ива, потягиваясь всем телом. — Нас подставили. Вот теперь‑то все и начнется...
— Что начнется? — тупо пробормотал Эндрю.
— Постановка на уши, — объяснила Ива безмятежным тоном. — Рашен им, гадам, даст просраться. Мало не покажется.
— Кому — «им»?
— Гражданским. Они же, кретины, хотели старика утопить. А теперь он их утопит. Эти идиоты даже не представляют, с кем связались. Рашена обижать нельзя. Он терпит‑терпит, а потом как взорвется...
Эндрю подобрал со стола резинку и начал собирать волосы в хвост. Ива перевернулась на бок и стала наблюдать. Она даже рот приоткрыла от удовольствия.
— И зачем мужику такие роскошные волосы? — задумалась она вслух.
— Чтобы девочкам нравиться, — усмехнулся Эндрю.
— А сколько их у тебя было?
— Волос?
— Не уходите от ответа, лейтенант. У‑у... котяра. Знаем мы таких.
— А тебе не все равно? — спросил Эндрю, поворачиваясь вместе с креслом и хитро прищуриваясь.
— Совершенно все равно. Но очень интересно. — Ива скользнула взглядом по его телу и в который раз поймала себя на мысли, что мужчин красивее Эндрю видела миллион, а вот такого родного...
— Немного их было, — сказал Эндрю, — и с каждым разом мне все отчетливее казалось, будто они мне просто не нужны. Тебе знакомо, наверное, ощущение, когда думаешь — ну вот, с этим‑то человеком все получится, такой он милый и замечательный. Бац! — ничего подобного. Еще один эпизод, ни уму, ни сердцу. Я уже думал — может, я урод какой‑нибудь бесчувственный... Чисто из жалости все происходило или так, на драйве, понимаешь? Выпьем, станцуем, все такое, а наутро — словно и не было ничего. Только осадок в душе, как будто украл что‑то или чужое место занял...
— А теперь? — спросила Ива, ложась на живот и болтая ногами.
— А теперь я счастлив, — ответил Эндрю просто, вставая и подходя к ней. Ива протянула руку и медленно провела ладонью по его ноге. — У‑у... — сказал Эндрю. — Как же я люблю твои прикосновения. Такие ласковые руки...
— Это от любви... — прошептала Ива, чувствуя, как он ложится на нее, мягко, так, что почти не ощущается вес, обнимает за плечи и целует в шею.
Она выгнула спину, чтобы почувствовать его ближе. Ладони Эндрю вдруг оказались под ней и обхватили ее груди так ловко и естественно, будто специально для этого и были созданы. Поцелуи стали легкими покусываниями, и Ива представила себя кошкой, сытой и довольной, которую сейчас опытный, умный кот зубами ухватит за загривок... И ничего не нужно делать, ни о чем не нужно думать, потому что ты знаешь, что все получится отлично. Только развернись навстречу тому, что должно случиться, только прими своего мужчину в себя. Он твой, и все, что он будет с тобой делать, окажется воплощением твоей мечты. А что тебе захочется — ему тоже понравится. Иначе и быть не может.
— Не туда, безобразник! — сказала она.
— Виноват, — нарочито задушенным голосом прохрипел Эндрю. — Задумался. Ничего, был бы человек хороший...
Ива плотно сжала ягодицы и начала осторожно вырываться.
— Ага! — воскликнул Эндрю. — В этом что‑то есть!
Некоторое время прошло в сосредоточенной и деловитой возне.
— Так нечестно, — сказал он наконец. — Я сильнее.
И тут же оказался на спине.
— А вот так? — хищно спросила Ива. — А вот так...
— Ты чудо, — прошептал Эндрю, преданно и восхищенно глядя ей в глаза. — С тобой... хорошо... всегда. Потому что... с тобой... О‑о‑о...
То ли они уже знали друг о друге все, то ли им, созданным друг для друга, это знание было дано от рождения. Еще в самый первый раз они достигли пика наслаждения вместе. И теперь Ива со стоном упала Эндрю на грудь, чувствуя, как он в сладостной муке содрогается внутри ее.
И тут же переговорное устройство на двери разразилось требовательным звоном.
Эндрю безвольно уронил голову набок, приоткрыл рот и закатил глаза.
— И на том спасибо, — выдохнул он.
Ива с трудом рассмеялась сквозь пронизывающую все тело волну блаженства.
— Любимая... — прошептал Эндрю, крепче прижимая ее к себе.
— Ты мой самый‑самый, — ответила Ива, но все‑таки сползла с мужчины, протянула руку и ткнула кнопку на подлокотнике кресла.
— Ну‑ка, мои хорошие, давайте одевайтесь! — провозгласила дверь голосом Линды. — Дело есть.

* * *

— Опять война, — сказал Эндрю уныло. — Неужели еще не надоело, а?
— Это ты о чем? — спросила Линда, оборачиваясь на ходу.
— Понятно, о чем. Сначала полицейских распугаем, потом на Землю... Доказывать, что мы все из себя хорошие и ничего дурного не замышляли. Нам навстречу те же самые бэттлшипы пошлют, да еще и «Старк», да мелюзги всякой немерено... Ну, потеряем мы полгруппы. Ну, ухлопаем пару эскадрилий таких же идиотов, ну, обстрелом пригрозим...
— Кончай это русское нытье! — скомандовала Линда. — Не мы ухлопаем, так нас ухлопают.
— По своим же стрелять... — пробормотал Эндрю и тяжело вздохнул.
— Перестань, Энди, — попросила Ива. — Думаешь, ты один такой совестливый?
— Я не совестливый, — возразил Эндрю. — До меня просто только сейчас дошло — мы ведем себя, как военные. Пытаемся решать проблему силовыми методами. А это зря. Нас уже на всех трех планетах объявили врагами. Интересно, сильно группу F полюбят, если она так и будет дальше стрелять и запугивать? Я понимаю, у нас беда, но разве нельзя как‑то мирным путем?
— Нельзя, — сказала Линда сквозь зубы.
— Что, мало наших замочили? — спросил Эндрю язвительно.
— Дурак ты, лейтенант... Если группа F сейчас проявит слабость, начнет колебаться, это будет лучшим доказательством того, что Рашен сумасшедший, а мы пляшем под его дудку. Психанул адмирал, а теперь сам не знает, куда дальше идти... В том‑то и дело, что нам придется гнуть одну и ту же линию. Действительно вести себя, как военные.
— Не знаю, — помотал головой Эндрю. — Конечно, я не специалист. Но мне кажется, нам сейчас нужно сделать красивый жест. Только не пугать. А наоборот, даже подставиться. Ну правда, хватит боевых действий. Тот, кто прав, убеждать должен, а не головы рубить.
— Типично русский закидон, — хмыкнула Линда. — Всепрощение и невмешательство. Расскажи об этом своему папочке Рашену. Он тебя по головке погладит и на радостях закатит такую депрессуху, что мне придется его лечить. Тьфу! Давно я говорила, что командовать флотами должны американцы...
Ива остановилась у двери адмиральской каюты, повернулась к Эндрю и положила руку ему на плечо. Вернер стоял как в воду опущенный, глядя себе под ноги.
— Что с тобой? — спросила Ива очень тихо.
— Прости меня, — сказал Эндрю, стараясь не глядеть ей в глаза. — Я просто вдруг почувствовал... Не знаю. Иди одна. От меня там не будет сейчас никакой пользы.
— Благородный, паразит, — высказалась Линда и отвернулась.
— Зря ты так, — сказала Ива. — Но даже за это я тебя люблю.
— И я тебя люблю. Прости меня, пожалуйста.
Ива быстро поцеловала его в щеку и тронула контакт на стене. Дверь отворилась, и Ива шагнула через порог. Эндрю сунул руки в карманы и пошел вдаль по коридору.
— Молодец! — крикнула Линда ему в спину. Плечи Вернера в ответ поднялись и опустились. Линда прислонилась к стене и начала яростно обгрызать себе ногти.

* * *

— Здравствуйте, драйвер, — сказала Ива нерешительно. — А я вот к вам. Можно?
— Да ты уж вошла, — заявил Рашен сварливо. Он уже не лежал, а сидел в рабочем кресле, подперев голову кулаком. — От кого делегация?
— Простите?
— Кто прислал тебя, говорю... Боровский? Или Линда?
— Да я...
— Линда, — догадался адмирал. — Ну и зря. Я уже в порядке. Относительно. У твоих раздолбаев самогонки не осталось?
— Понятия не имею, — удивилась Ива.
— Перед отходом была целая канистра, — объяснил Рашен. — Хотя что им, пятерым, на целые сутки десять литров? Так — горло промочить...
— Вы откуда знаете? — пробормотала Ива ошарашенно.
— Ну, я на этой развалюхе вроде как главный, — заметил адмирал. — Или уже нет?
— Слушайте, драйвер, я...
— Спасибо, что пришла, — неожиданно сменил тему Рашен. Он повернулся к Иве, и та поразилась, как глубоко запали у него глаза и какие страшные под ними синяки. Адмирал выглядел совершенно больным. И глубоко несчастным. — Могла ведь не согласиться, — продолжал Рашен. — А ты вот здесь. Пожалела меня, старого дурака. И‑ди‑о‑та.
— Да кончайте вы! — против своей воли разозлилась Ива.
— Кончаю я по ночам и об стенку! — сказал адмирал так злобно, что Ива покраснела и опустила глаза. — А еще на меня ходят смотреть, как на мумию вождя. Стоят над телом и произносят речи. А я лежу себе и в гробу ворочаюсь...
— Мне уйти? — спросила Ива тихонько.
— Ни в коем случае, — отрезал Рашен. — Ты на этой старой калоше единственный нормальный человек. Кому я еще могу поплакаться?
— Вы так ничего и не решили... — поняла Ива.
— Фу! — возмутился адмирал. — Ты что со мной, первый день ходишь? У меня все варианты давно просчитаны.
— И? — спросила Ива с надеждой.
— И ничего хорошего. В любом случае как минимум две трети группы накрывается. А сколько мы полицейских угробим, так это просто караул. И не забывай про наши собственные бэттлшипы, на которых уже, наверное, сменили экипажи. Да еще этот долбаный «Старк»... Какое счастье, что остальная армия пошла на металлолом! — воскликнул адмирал. — Если бы мне еще месяц назад сказали, что я буду этому радоваться... А так у нас есть хоть какой‑то шанс. Но при одной мысли, что мы с тобой, допустим, уцелеем, а остальные — нет... Дестроеры все можно списать в расход! Это что, война?! Да это же убийство!
Ива зажала руки между колен и беспомощно смотрела на адмирала.
— А сколько наших уже застрелилось? — спросил Рашен.
— Послушайте... — взмолилась Ива. — Ну, давайте повернем! Уйдем на Марс. Сдадимся. А?
— Ты понимаешь... — сказал Рашен с безумной горечью. — Сдаваться мы можем кому угодно, это не проблема. Мне все равно, меня‑то в любом случае расстреляют...
— Как?! — воскликнула Ива.
— Да вот так. Ты приказ Адмиралтейства видела? Нет? Вот то‑то. Приказ отдали лично мне и Заднице. А после рекодировки он испарился. Я ничего не смогу доказать. Выходит, я просто обычный сумасшедший офицер, каких полно, и не более того. Как капитан Риз с «Горбовски». Он же собственных десантников пожег, и никто не удивился. Ну и что с того, что я на марсиан напал?
— Но ведь Эссекс подтвердит...
— Да он не может выступать свидетелем в суде! — рявкнул адмирал. — Он же почти год не спускался вниз! По Филу психушка не то что плачет, а слезами заливается. Это я его от последней медкомиссии отмазал. Потому что, на мой взгляд, он нормальнее нас всех. А как медики относятся к тем, кто боится вниз сойти?! Группу F подставили тупейшим образом, и все отлично получилось! Мы же астронавты, от нас всего можно ожидать... Погоди, о чем я?
— О том, что вас расстреляют, — сказала Ива и вдруг глупо хихикнула. Рашен улыбнулся одной стороной рта, прищурил глаз, и Ива неожиданно увидела такого адмирала, которого она знала очень хорошо — уверенного в себе, ироничного, мудрого. Но эта маска быстро пропала, и перед ней снова оказался усталый старик.
— Так вот, — кивнул Рашен. — Но самое обидное, что пострадает и все остальное командование. Тюрьма ребятам обеспечена. Всем, кто был ко мне близок, постараются заткнуть рты очень надолго, если не навсегда. Могут просто изолировать. Могут с ума свести. Ты понимаешь, за роспуском флота стоят бешеные деньги. Мне даже представить страшно, кто именно и с кем снюхался, чтобы нас уничтожить. И если бы нас просто списали вниз — это была бы одна сумма. А теперь она может увеличиться на порядок.
— Не понимаю... — пробормотала Ива.
— Знаешь, кто теперь больше всех заинтересован в том, чтобы утаить правду? — спросил Рашен. — Марс. Ред‑Сити.
— Да почему же...
— Контрибуции, лапочка. Готов поспорить, что в этой несчастной шахте урана было кот наплакал. А вот торговля с Землей теперь пойдет на совсем другой основе и за совсем другие деньги. Нашей милой родине позарез нужен генетический материал. А республика категорически не хотела им делиться. Она и теперь не захочет. Но уже на гораздо более жестких условиях.
— Так, значит, это не наши все устроили? — удивилась Ива.
— А у нас что, сволочей мало? — усмехнулся адмирал. — По большому счету мне плевать, кто именно нас подставил. Меня интересует, как мы выпутываться будем. Потому что в какую сторону ни поверни, на этом пути нас ждет море крови и неоправданно большие потери. А мне, честно говоря, стрелять по своим просто страсть как надоело. Мне уже во вторую марсианскую это дело поперек горла уперлось. Да не могу я больше, понимаешь?!
Иве показалось, что она сейчас расплачется. Железно логичные выкладки адмирала ее ни в чем не убедили. А вот то, что Рашен больше не хочет отдавать приказ «к бою»... Катастрофа. Рашен был талисманом группы F, ее счастливой звездой. Реши он сдать командование, группа развалится. Ива понимала, что это ясно и Эссексу, и Боровскому, и всем остальным командирам. В группе немало авторитетных офицеров, но адмирал Рашен только один.
— У нас совершенно нет козырей, — сказал Рашен. — Не с чего ходить. Вот так‑то, малыш. Как говорил мой дедушка, старый опытный хирург, когда к нему являлся неприятный пациент: «Это pizdets, a pizdets мы не лечим»... Эй! Ну‑ка, девочка, иди к папе на коленочки, пока ты не заплакала.
Ива медленно, как во сне, встала и подошла к адмиралу. Рашен обнял ее, усадил к себе на колени и зарылся носом в ее волосы.
— Прости меня, — вздохнул он. — Мне больше не на кого это выплеснуть. Ты только не подумай, что я запутался. Мне просто страшно. В первый раз. Никогда страшно не было. А теперь вот боюсь.
— Не бросайте нас, Oleg Igorevich, — прошептала Ива сквозь наворачивающиеся слезы.
— Да куда я денусь... — сказал Рашен с невероятной горечью.
И от этих его слов Иве стало легче. У нее даже глаза высохли. Она уютно свернулась на коленях адмирала и прижалась щекой к его груди. Ива не помнила своего отца, но человек на старых фотографиях, которые ей показывала мама, был чем‑то неуловимо похож на Рашена. Возможно, он тоже мог так надежно заслонить ребенка от любой беды, всего лишь усадив его себе на колени.
— Только вот как я буду стрелять в Рабиновича, — пробормотал Рашен, — для меня загадка. Он же решит, что это личное. Я у него двадцать лет назад девчонку отбил. А потом она все равно к нему ушла...
Ива невольно улыбнулась. Таких подробностей из прошлой жизни Рашена она не знала. А вице‑адмирал Рабинович командовал полицейской эскадрой, поджидающей группу F у границы Пояса. У Ивы среди полицейских навигаторов тоже были друзья, но она здесь никакой проблемы не видела.
— Ни одна девица в Ванкувере не хотела замуж за русского, — пожаловался Рашен. — Даже за астронавта. Даже с нашего факультета...
— Неправда! — выпалила Ива. — Я хочу! — И тут же осеклась. Ей пришло в голову, что Рашен может ее не так понять. А главное, она сама удивилась тому, как естественно вырвались у нее эти слова.
— Энди славный парень, — кивнул Рашен, который все понял совершенно правильно. — Очень тонкий и интеллигентный. Для астронавта даже слишком. Хорошо, что он с тобой не пришел. А то здесь и так розовых соплей по колено.
— Я его звала, но он не захотел, — сказала Ива.
— Тоже весь в расстройстве? — догадался адмирал.
— У вас это что, национальное? — поинтересовалась Ива.
— Говорят. Хотя врут, по‑моему. Никакие мы, русские, не особенные. Просто нас очень мало, и все кому не лень тычут в нас пальцами и вешают ярлыки. Вот, мол, осколки великого народа. Ах, какая жалость! .. А этот великий народ только и делал, что пускал себя на мясо, выручая других. Мы же буферная зона между Европой и всем остальным миром. Захватывали нас раз сто, порабощали, истребляли. С кем только мы не воевали! И с татарами какими‑то, и с монголами, и с фашистами всех мастей... Жалко, с Америкой не успели. Мы бы вам дали прикурить. И евреи тоже что‑то много на себя берут. Эх... Ладно, слезай. А где Задница, ты не в курсе?
— Кажется, здесь, — сказала Ива, пересаживаясь на кровать.
— Та‑ак... — адмирал подвинул к себе контактную доску. — Ладно. Алло! Мозер! Где ты?
— Я, сэр! — радостно отозвался флаг‑адъютант.
— Ты вот что... Там у вахты Кендалл завалялся самогон. Давай бегом к ним. Подойди к этому пацаненку, как его...
— Кристоф Бульон, — нехотя подсказала Ива.
— Навигатор Бульон, не забудешь, фамилия редкая. И скажи, что с начальством положено делиться. Пригрози конфискацией, и через полчаса чтоб у меня был литр!
— А не много вам? — поинтересовался Мозер тоном опытного денщика.
— Застр‑р‑релю! — прорычал адмирал, и флаг‑адъютант мгновенно исчез с монитора.
— Ты, — сказал Рашен, оборачиваясь к Иве. — Ты мне понадобишься часов примерно через двадцать. Иди пока отдыхай, люби своего русского и скажи ему, чтобы не переживал. Все устроится. Я тебя потом вызову, будем вместе думать, рисовать всякие схемки и графики. И спасибо тебе, Кенди.
— За что... — скромно потупилась Ива.
— Есть за что, — отрезал адмирал. — Да, встретишь Линду, скажи ей, что она сука, но я ее все равно люблю.
— Ай‑ай, сэр! — отрапортовала Ива и поспешила выскочить за дверь, пока адмирал не нагрузил ее еще какими‑нибудь деликатными поручениями.

* * *

В коридоре на полу сидела Линда. Глаза у психолога были опухшие.
— Ну? — спросила она.
— Воюем! — радостно ответила Ива.
— Хреново, — сказала Линда. — А я еще надеялась когда‑нибудь родить. Теперь уж точно не успею.
— Ты чего? — удивилась Ива. — Все будет ОК. Это же Рашен.
— Дурочка, — вздохнула Линда сочувственно. — Тебе бы только летать и стрелять. Мало тебе одного Пурпурного Сердца, захотелось еще и урну с крышкой.
— Это как понимать? — Ива агрессивно уперла руки в бока. — А кто меня агитировал выводить патрона из депрессии?
— Я думала, он умный и сдаваться пойдет, — ответила Линда. — Все к этому и шло. А ты, подруга, выходит, перестаралась. Ну куда мы со своими двадцатью скороварками против целых трех планет?
— Может, «Тушканчик» и скороварка, но у него лучший в Солнечной экипаж, — парировала Ива. — А за остальных ты не беспокойся. Наше дело выжить для начала, а потом восстановить справедливость. И шла бы ты подальше со своими пораженческими настроениями.
— Сама ты иди, — вяло сказала Линда. — Е...сь, пока дают.
Ива присела на корточки, взяла Линду обеими руками за горячие щеки и повернула лицом к себе.
— Что‑то случилось? — спросила она мягко.
— Да нет, — вздохнула Линда. — По‑моему, в моей жизни уже никогда не случится ничего. Знаешь, подруга, мне все до такой степени надоело... Пятнадцать лет я на флоте, а все ради чего?
— Может, ради того, что тебя здесь все любят, — предположила Ива. — Ради того, что весь «Тушканчик» прошел через твой кабинет и всем после этого стало легче. Думаешь, это хоть кто‑то забыл?
— Он в моем кабинете не был, — прошептала Линда. — А когда ему стало плохо, я не смогла к нему прийти... Вот, тебя уговорила.
— Он уже был в порядке, — возразила Ива, а сама подумала: «Вот это да! Я просто слепая...»
— Ты даже не понимаешь, как ему это было нужно, — слабо улыбнулась Линда. — Чтобы пришла женщина и ничего ему не говорила. А только слушала. Ты все сделала отлично. Просто...
— Ты бы справилась в сто раз лучше меня.
— Да нет же! — Линда отвернулась к стене, и Ива заметила, что у нее дрожит щека. — Мне нельзя, понимаешь? То есть я могла бы, но... Нам профессиональная этика запрещает работать с близкими людьми. Только в крайних случаях. Но если бы я сделала это, мне бы потом нельзя было остаться с ним рядом. Трудно объяснить, но это так.
— Слушай, ты извини, но... А ты что, не пыталась ему ничего сказать? Ну, в смысле...
— Милая Кенди, что ты обо мне знаешь... — сказала Линда шепотом. — Хотя, наверное, теперь это все уже не важно. Нас все равно скоро не станет, так пусть хоть кто‑то... Я ведь начинала летать как десантник, Кенди. Связист десантно‑штурмового батальона.
— Что? — не поверила Ива.
— Мы как раз приехали из училища в Орли, — голос Линды стал звонок и сух, она выговаривала слова, будто не слыша их, как автомат. — Готовились к погрузке. А там же город, мы ходили в увольнение. И я поцапалась с одной из наших центровых из‑за мужика. И мужик‑то был дерьмо, вот что обидно... В казарме скандал как‑то разросся, вспомнили, что я вообще слишком умная, и так далее. Честно говоря, давно я нарывалась. И самооценка у меня была тогда о‑го‑го. Знаешь, я ведь могла пробить человеку висок одним пальцем. Но когда против тебя целый взвод... Короче говоря, они меня изнасиловали всей казармой. Дождутся, пока я в себя приду, — и снова... Знаешь, как это, когда женщины?.. Наша подружка Марго хорошо знала. Ее в последнее время даже гипноз не спасал. Каждую ночь во сне видела, как отказывается лизать, а в нее за это ножку от стула...
Ива крепко зажмурилась, изо всех сил пытаясь не представить себе, как это может быть.
— Алекс в ту ночь стоял дежурным по базе, — продолжала Линда. — Пошел в обход и вынул меня из петли. Сделал так, что весь наш взвод загремел на каторгу. А сам приходил ко мне в больницу. И говорил со мной, говорил, как грамотный психотерапевт. Талант у него, наверное. Это сейчас ему не нужно, а раньше он, ты же помнишь, влюблял в себя людей за секунду, одним взглядом...
Ива согласно кивнула. Рашен сильно изменился за последние годы, но до сих пор ему все прощалось за то, что когда‑то он был лучше всех.
— Знаешь, — сказала Линда, — мне ведь по всем раскладам положено было его возненавидеть, он же видел, что со мной сделали... А я глядела на него, как собачонка, и все хотела, чтобы он меня погладил. У него глаза такие были... Если бы не он, я бы точно с ума сошла. Но он меня вытащил. Вот сюда. Вот такую, какая я есть. А теперь все рушится... Ни малейшей надежды. Они ведь угробят нас, Кенди! — простонала Линда и наконец разрыдалась.
Две женщины сидели на полу у стены, обнявшись, и горько плакали. Мимо них, воровато озираясь, пробежал на цыпочках флаг‑адъютант Мозер, прижимая к груди десятилитровую канистру с самогоном.

* * *

Кресла в салоне адмиральского катера были глубокие и мягкие, как на прогулочном судне. Усевшись, Рашен положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и принял неприступный вид. Эссекс и Боровский за его спиной о чем‑то переговаривались громким шепотом.
— Жду команду на старт, — доложил Мозер.
— Poyehali, — бросил Рашен.
Мозер с небрежностью опытного пилота хлопнул ладонью по «доске». Стартовые электромагниты оттолкнули катер от стыковочного узла, и суденышко выпрыгнуло из глубокой пазухи на борту «Тушканчика». Мозер дал тягу, перегрузка возросла.
— Не гони, — попросил Рашен.
— Да, сэр.
— Слушайте, патрон, — сказал Боровский. — Я понимаю, что это не мое дело, но если бы меня спросили...
— Да что ты заладил — «не мое дело, не мое дело...». Ну?
— Зачем нам этот референдум? Только время теряем.
— Не референдум, а рабочее совещание, — поправил Эссекс.
Рашен высунулся из‑за высокого подголовника и внимательно оглядел подчиненных.
— Бунт на корабле? — спросил он ласково.
— Никак нет, сэр! — поспешно гавкнул Боровский.
— Молодец, — кивнул Рашен и отвернулся.
Позади снова зашушукались. Слышно было, как старпом возмущается, а Эссекс его успокаивает. Впереди на обзорном экране компьютер прорисовал силуэт «Гордона». Рашен следил, как проступают среди звезд очертания невидимого глазу мегадестроера. Неожиданно он вспомнил, как еще четверть века назад на занятиях по общей психологии доказывал, что бессознательно астронавты должны воспринимать бой в пространстве как игру в виртуальной реальности. Очень сложно воевать с бесплотным и неосязаемым противником всерьез. Конечно, до того момента, пока не заработаешь первую в своей жизни сквозную пробоину в борту.
Но вот парадокс — если тебя подстрелили, а ты выжил и смог проанализировать, что же, собственно, произошло, реальнее война в космосе для тебя не становится. Ты просто начинаешь ее бояться. Обижаешься на то, что за ошибку в игре тебя всерьез ударили. А дальше только два пути. Либо ты навеки испугаешься — как Мозер, например, — либо весь остаток боевой жизни пройдешь рука об руку с нервными расстройствами, а то и психическими заболеваниями.
В колледже Рашен читал воспоминания морских офицеров времен Заварухи и навсегда запомнил, как отзывались бравые мореманы о бесстрашии сухопутных войск. «Мы работаем за компьютерами и решаем некую почти абстрактную задачу, — писал опытный флотоводец. — Никаких сверхъестественных личных качеств для этого не требуется. А вот для того, чтобы, сидя в окопе под огнем, заорать „ура!“ и броситься вперед, нужно большое мужество. Это совсем не похоже на то, что испытываем мы. Конечно, в случае ошибки, если в нас попадут... Ну, последствия могут быть не из приятных. Но все равно, вздумай я у себя на мостике заорать: „Ура! В атаку!“ — на меня посмотрят с глубоким удивлением. Наша война — это работа, в первую очередь работа интеллекта, где эмоциям нет места, потому что они могут исказить решение задачи и оказаться в конечном счете гибельны для корабля».
Уже лейтенантом Рашен осознал правоту этих слов на собственном опыте. Но в море было хотя бы само море, осязаемая в своей опасности враждебная среда вокруг. А космос, ничуть не менее смертельный, чем вода, казался бесплотным и пустым. Корабль, скрывающийся под водой, можно было обнаружить тремя‑четырьмя довольно простыми способами. На поиск черного, как пустота, и отлично заэкранированного боевого космического судна задействовались десятки сложнейших методик. И если от утопленной субмарины всплывало на поверхность с клокотанием и свистом хотя бы масляное пятно, то межпланетный дестроер с пробитым реактором погибал беззвучно, и после взрыва искать было нечего.
Романтики в космической войне не оказалось ни на грош. Ничего общего с земными реалиями тоже. И удовольствие от победы страдало излишней абстрактностью. Но со временем его выдумали люди. Каждый находил для себя в безумных гонках среди тьмы что‑то особенное, свое. И каждый знал, что, если после боя не хлопнешь одобрительно коллегу по плечу, в следующий раз он может сплоховать. Из этого взаимного одобрения, постоянного внимания к успехам других и выросли взаимоотношения в экипажах. Своеобразные, но очень подчеркнуто теплые, почти родственные. Возможно, поэтому среди астронавтов не было семейных пар, а сексуальным контактам, возникавшим на отдыхе внизу, никто не придавал особого значения. Навигаторы, «пушкари», техники, проводящие большую часть времени в иллюзорном мире полетов меж планетами, занимались самообманом. Они вынужденно убеждали себя в том, что их постоянная игра со смертью и есть настоящая жизнь. В противном случае они бы слишком часто ошибались и пренебрегали опасностью.
Но поверить в то, что неуклюжее барахтанье внизу — это‑то как раз жизнь реальная, могли немногие из них. Тем более что в последние годы, особенно после неудачной уже по замыслу второй марсианской кампании, Земля отвернулась от своих верных солдат.
Рашен помотал головой, отгоняя тяжелые мысли, вздохнул, и бормотание за спиной тут же прекратилось. Эссекс и Боровский синхронно подались вперед, пытаясь заглянуть адмиралу в лицо. Им все еще было немного боязно — а не передумает ли Рашен командовать.
Катер изящно подрулил к борту «Гордона» и повел тупым носом, выцеливая причальную мишень.
— Все уже здесь? — спросил Рашен.
— Здесь, — кивнул Эссекс. — В малом конференц‑зале.
— Там же экран маленький, — упрекнул его Рашен.
— Зато уютно.
Рашен недовольно цыкнул зубом, но тут вспомнил, что у начальника штаба агорафобия, и решил его лишний раз не обижать.
— Все будет нормально. Фил, — сказал он. — Не мандражируй.
— Это ты себя убеждаешь? — ляпнул Эссекс. Боровский ткнул его локтем в бок и состроил жуткую гримасу.
— Ерунда, — сказал Рашен. — В чем мне себя убеждать? Наоборот, у нас впереди самое интересное... Просто море веселья.
— Да? — искренне удивился такому выводу Эссекс.
— Разумеется. А тебе, Фил, разве не надоело, как мы до сих пор воевали?
— А как мы воевали? — Эссекс озадаченно посмотрел на Боровского.
— Мы же теперь не армия, — объяснил Рашен. — Мы самая что ни на есть пиратская эскадра. Хотя бы на ближайшее время. Пока не докажем, что мы нужны Земле.
— И что? — осторожно спросил Эссекс. Он давно уже понял, что в непринужденной беседе с русским проще спросить, чем самому догадаться. Очень уж у Рашена бывали неожиданные концепции.
— А то, что корсарам положено быть поддатыми и расслабленными. Знаешь, сколько у нас выпивки? Сейчас все совещание так надерется... Не сразу, конечно, а когда решим, как дальше жить. По поллитра на рыло! Мозер расстарался. Кстати, сволочь ты, капитан.
— За что?! — возмутился Мозер, не поворачивая головы. Он сейчас аккуратно подводил катер к шлюзу.
— Я же сказал тебе — все не отбирать!
— Обижаете, сэр. У них две канистры было. Они сами мне тут же одну и вручили. Сказали, если надо, еще сделают.
— Ты узнал, где у них аппарат? — тут же поинтересовался Боровский.
— Ой, это безнадежно! — рассмеялся Эссекс. — Все самогонные аппараты на судах — изделия двойного назначения. У меня на «Роканноне» доктор выгонял почти настоящий спирт через искусственную почку. На десантниках бражку настаивают в системах промывки оптики. Там бачок на десять литров и такие гнутые патрубки...
— Это ты что‑то загнул, — не поверил Боровский.
— В бронетранспортерах! — объяснил Эссекс. — Эх ты, а еще туда же — боевая часть...
— Да я этих десантников в жизни не видел, — пошел на попятный старпом. — И вообще...
— У Абрама, по‑моему, в унитазе что‑то такое было, — неожиданно упавшим голосом произнес Рашен.
Все затихли. Скаут Файна до сих пор не подал голоса. Катер без малейшего сотрясения прилип к шлюзу.
— Ювелирная стыковка, — заметил Мозер. — Даже самому приятно. Господин адмирал, давление уравнено. Открываю люки.
— Ты хорошо водишь малотоннажники, — сказал Рашен печально. — Но Абрам — еще лучше.
— Я помню, Oleg Igorevich, — кивнул Мозер. — Вы не спешите с выводами. Старина Эйб не даст себя угробить. Ни чужим, ни нашим.
— Да, наши‑то пострашнее чужих будут, — усмехнулся Эссекс, вставая. — Ну, Алекс, пошли?
— Страшнее группы F в обитаемой Вселенной нет ничего, — твердо сказал Рашен. — Зарубите это себе на носу. Пока мы это помним — будем живы. А как забудем — нам pizdets.
Он тяжело поднялся на ноги и, сутулясь, пошел к выходу.

* * *

Мегадестроер «Джон Гордон» внешне представлял собой угловатую летающую тарелку километрового диаметра. Теоретически корабли серии 105 проектировались универсальными боевыми судами. На практике же, как любое многопрофильное устройство, каждую из возложенных на него функций по отдельности «Гордон» выполнял так себе. Земляне уяснили это, когда «сто пятых» было построено уже десять штук. В итоге несколько монстров переоборудовали в десантные баржи, один торжественно вручили полицейским, а два подсунули группе F. Полиция свой дредноут переделала в мобильную военную базу. Бригада Attack Force на «Гордоне» устроила передвижной штаб, а «Старк» таскала за собой для поднятия авторитета. В основном он работал складом боеприпасов, мог в случае чего послужить летающей крепостью, а лучше всего исполнял роль страшилки для окопавшихся внизу. Ракетно‑бомбовая нагрузка была у него вполне достаточная, чтобы группа F чувствовала за собой крепкий тыл.
Одного у всех «сто пятых» было не отнять. Более неистребимого судна в истории человечества не изобретали. Запас прочности эта хреновина имела невообразимый, а мощь заградительного огня такую, что за одним‑единственным БМК могла укрыться целая эскадра. Зашибить «Гордон» с поверхности вообще нереально, а победить в открытом космосе — чистой воды научная фантастика. Три реактора (ходовой, огневой и резервный), восемь отражателей, здоровенные кормовые батареи, надежно прикрывающие хвост. Все это хозяйство делало мегадестроер вещью одновременно бесполезной и внушительной. Поднаторевший в истории Эссекс, пересев на «Гордон», частенько упоминал многовековой давности казус с немецким морским бэттлшипом, который так ни разу и не участвовал в бою из‑за своей чрезмерной разрушительной мощи. Стоило ему высунуться из порта, как вся окрестная мелюзга разбегалась кто куда. Некоторые исследователи вообще ставили под сомнение, что страшная махина хоть раз куда‑то выходила из доков — ведь для успеха операции достаточно было просто заикнуться вслух, будто чудовище собирается в поход. Эссекс в этой связи многозначительно упоминал, что так на стоянке злосчастное судно и разбомбила авиация.
Охрана Эссекса, встречавшая начальство у шлюза, красиво сделала на караул.
— Вольно, — царственным тоном сказал Рашен, стараясь не рассмеяться. Каждый раз, когда при виде строевых приемов его разбирал неудержимый хохот, он вновь убеждался в том, что так и не стал настоящим военным.
Боровский деловито подергал телохранителей за небрежно затянутые ремни и хищно зыркнул на начальника охраны. Тот покрылся красными пятнами и стеклянно вылупил глаза. Эссекс взял Боровского за локоть и увлек за собой. Охранники замкнули вокруг старших офицеров каре, но тут сзади набежал приотставший Мозер. Ловко орудуя тяжелой канистрой, он растолкал грозное воинство и пробился к адмиралам.
— А посуда? — спросил он Эссекса, выразительно приподнимая свой груз.
— Там стюард должен быть, — сказал Эссекс, одобрительно щурясь на канистру. — Иди вперед, проследи.
— Сделаем, — кивнул Мозер и убежал по коридору.
— Толковый парень, — заметил Эссекс.
— Даже чересчур, — сказал Рашен. — У него за последние сутки будто крылья выросли. Понимаешь, он ведь отлично просек ситуацию. Почувствовал, что мне грозит опала, и готовился уже сбежать вниз. И очень из‑за этого по молодости лет переживал. А теперь ему деваться некуда, вот он и порхает на радостях, что подлецом не стал.
— Не подлецом, так мертвецом, — сообщил Боровский. Ступив на борт «Гордона», он вдруг резко озлобился и посерьезнел. Наверное, вспомнил, что ему светит возвращение на волчью должность заместителя командира группы по боевой части.
Рашен на это рифмованное замечание не отреагировал.
— Удивительный мы все‑таки народ, — глубокомысленно сказал Эссекс. — В смысле — мы, астронавты.
— Ага, — поддакнул Боровский. — Разгильдяи, каких мало. А гонору столько, что без топлива до Милки Вэя долетим. На одном вые...оне.
— «Остались только выправка да честь», — процитировал Рашен. — Н‑да... Между прочим, вы и не знаете, наверное, господа, что этот самый Милки Вэй во всех языках мира имеет одинаковое происхождение, кроме одного. У нас это «молочная дорога». А вот был такой народ — украинцы. Так вот, у них дорога не молочная, а соленая.
— Они что, на соляных озерах жили? — предположил Эссекс.
— Да кто их знает. Спросить уже не у кого.
— Соленая дорога... — задумался Эссекс.
— Да ладно! — сказал Боровский. — Ты его лучше спроси, почему Москва не верит в слезы.
— А почему? — тут же спросил Эссекс.
— Когда‑нибудь я туда съезжу, — мечтательно произнес Рашен. — Там, говорят, уже чисто. Правда, мало что осталось от былой красоты, но все‑таки... Очень жестокий был город. Фил. Прямо в центре помещалось место публичных казней. Какие уж тут слезы.
— Дикари, — заключил Эссекс.
— А вы, американцы, лучше, что ли? Как будто у вас в Лондоне негров не линчевали!
— Сам ты американец, — надулся Эссекс. — Лондон был, есть и будет столицей Великой Империи. Пусть разрушен Стоунхендж. Но в сердце каждого этнического британца...
— Короче говоря, евреи нас победили, — перебил Рашен.
— Так вам и надо, — заключил Боровский.
— Мудакам, — добавил Рашен. — Кстати, о евреях! Слушай, ты, победитель! Нам сейчас зам по боевой на фиг не нужен. Поэтому с «Тушканчика» я тебя не отпускаю. Понял?
— Есть, сэр! — Боровский ощутимо просветлел лицом и расправил плечи.
— Почему это на фиг не нужен? — взвился Эссекс. — А кто...
— Боевых действий не будет, — отрезал Рашен.
Эссекс и Боровский переглянулись и от удивления встали посреди коридора. Охрана, пытаясь выполнять уставные обязанности, заметалась вокруг. Рашен уходил все дальше.
— Господин адмирал! — деревянным голосом позвал Боровский.
Рашен поднял руку, звонко щелкнул пальцами и небрежно поманил отставших за собой. Начальник штаба и старпом переглянулись вновь. Потом дружно уставились на суетящихся охранников.
— Бегом в конференц‑зал! — рявкнул Эссекс.
Охрана мгновенно испарилась. Эссекс и Боровский кинулись вслед Рашену и схватили его за бока.
— Ты что? — выдохнул Эссекс в лицо командиру.
— Вы это, драйвер... — пробормотал Боровский. — То есть это совершенно не мое дело, но...
Рашен улыбнулся, легко сдернул подчиненных с места и поволок за собой.
— В штаны наклали? — довольно спросил он.
Эссекс бросил на старпома ошалелый взгляд. Тот ответил ему тем же.
— Сволочь русская!!! — взвыл Эссекс.
Боровский в свою очередь весьма натурально схватился за сердце.
— Хреновые шуточки, драйвер, — заметил он. — Сдается мне, что мы такого обращения не заслужили.
— Пиратская эскадра, — сказал Рашен, печально качая головой. — Никакой дисциплины. Что, гады, совсем обнаглели?! — внезапно заорал он. — Кто здесь главный? А?! Коммандер Боровский, вашу мать!
— Я‑а!!! — в полный голос крикнул Боровский.
— Контр‑адмирал Эссекс!
— Ну? — отозвался Эссекс, еще не осознавший патетику момента.
— Смир‑р‑рна‑а!!!
Старшие офицеры выстроились во фрунт, Эссекс — недоверчиво улыбаясь, Боровский — с каменным лицом.
Рашен заложил руки за спину и прошелся вдоль импровизированного строя.
— Значит, так, — сказал он. — Вы, паразиты, совсем разболтались, как я посмотрю. Две войны беспардонно просидели у меня на шее, а теперь возомнили о себе. Ладно, я вам напомню, кто хозяин Attack Force. Я вам объясню сейчас, кто здесь принимает решения. Кто?
— Вы, господин адмирал, сэр! — доложил Боровский.
— А ты как думаешь? — спросил Рашен, наступая на Эссекса.
— Алекс... — начал тот проникновенно.
— Не слышу ответа!
— Ну ты, успокойся, ты...
— Кто?!
— Здесь принимаете окончательные решения только вы, господин адмирал, сэр!
— Наконец‑то! — деланно обрадовался Рашен. — Вот именно — о‑кон‑ча‑тель‑ны‑е! А у вас, дорогие мои... Боровский! Команды «вольно» не было!
— Виноват, сэр! — Боровский подобрал живот и встал прямо.
— Так вот, дорогие мои боевые товарищи и близкие друзья, мать вашу... Можете так запомнить, можете записать для памяти. Негодяи! Если вы по‑прежнему считаете меня своим командиром, то и ведите себя как положено. Ясно? Право голоса у вас, разумеется, как было, так и есть. Но это право совещательного голоса. Осознали? Не слышу ответа!
— Да, сэр! — отрапортовал строй.
— Ваше блядское мнение для меня очень ценно. Но не более того. Что?!
— Да, сэр!
— Вам очень стыдно, господа офицеры?
— Да, сэр!
— Или еще не очень?
— Никак нет, сэр!
В коридоре появились Мозер и начальник связи «Гордона». Вид у них был озабоченный. «Назад!» — рявкнул адмирал, и обоих тут же словно ветром сдуло.
— Две войны подряд вы делали то, что я говорил, — продолжил нотацию Рашен. — Когда вы давали мне хорошие советы, я вас слушал. Когда давали плохие советы, не слушал. В итоге все мы живы. Вам это что, не нравится? Так и скажите.
— Никак нет, сэр! — проорали воспитуемые.
— Будете меня слушаться?
— Так точно, господин адмирал, сэр!
Рашен сунул палец в ухо и потряс головой.
— Отвык, — признался он миролюбиво. — Хорошо орете, сволочи. Прямо как в училище на плацу. Вольно... бунтовщики несчастные.
Несчастные бунтовщики слегка расслабились, но двинуться с места не рискнули.
— Я вытащу группу, — сказал Рашен, наставительно тыча пальцем Эссексу в нос. Сказал это с такой силой, будто убеждал и себя заодно. — Сто раз вытаскивал и сейчас вытащу. Без боя, поняли? Нельзя нам сейчас воевать. Даже отбиваться нежелательно. Проклянут нас, если будет еще хоть одна смерть, понимаете? Окончательно проклянут. Так что пока есть хоть малейший шанс восстановить наше доброе имя, воевать мы не будем. Все, я сказал. Верите мне, вы, отщепенцы?
— Без вопросов, драйвер, — выразил общее мнение Боровский.
— Тогда за мной, — скомандовал Рашен. — Эй, Мозер, где ты там?
В воротнике адмирала звонко щелкнул триггер переговорного устройства. Это умный Мозер, решив на всякий случай не показываться шефу на глаза, задействовал местную связь «Гордона».
— Ну? — спросил Рашен, прижимая контакт на груди.
— Есть информация от Файна, сэр! — пропищал наушник.

* * *

В малом конференц‑зале «Гордона» собралось человек тридцать — командиры судов и верхушка штаба. Людей в звании ниже капитана здесь не было. Выглядели лихие вояки непривычно подавленными и растерянными, как дети, у которых поотбирали любимые игрушки.
— А что, господа, может, по стакану? — предложил командир «Роканнона», глядя на соблазнительно торчащую из‑под стола канистру. — Хрен ли нам, молодым пиратам? Вроде бы даже положено.
Заявление встретили нервным хохотом.
— Не, — сказали юмористу. — Надо бы, да нельзя. Патрон обидится, что без него.
— Ты сначала пушки свои почини, — вставил кто‑то сзади. — А потом возникай.
Командир «Роканнона» приподнялся, высматривая обидчика.
— А‑а... — сказал он разочарованно и сел.
— Вот именно — «а‑а», — добили его. — Где это видано — чтоб облом системы прямо на заходе в атаку?
— У меня это видано, — сказал командир «Роканнона», заливаясь краской. — А ты вообще на моем корыте был хоть раз?! — неожиданно разозлился он. — Давай, заходи, приглашаю на экскурсию... Это ж не дестроер, а самоходная беда.
— А у меня реактор греется, — напомнил командир «Фон Рея», который во время атаки на Марс вынужден был помимо собственных целей обработать еще и квадрат вышедшего из строя «Роканнона». — Давай махнем не глядя, твою посудину на мою. Слушай, кроме шуток! У меня там хорошо. Рабочая зона громадная, коридоры широкие. Опять‑таки бассейн. Девчонки красивые... Хотя нет, девчонок не отдам.
— Да иди ты... — огрызнулся «Роканнон».
— Ну и зря, — не унимался язвительный коммандер. — Ты подумай, тормоз, кто тебе еще такой отличный бартер предложит — махнуть твою мандавошку на здоровенный круизер. Вполне пригодный для житья. Правда, с герметичностью проблемы, и вообще ресурс на нуле, но в остальном... Ты, главное, реактор сразу катапультируй — и летай в свое удовольствие.
— Он что у тебя, ремонту уже не поддается? — спросили из первых рядов.
— Только на замену. Рубашка сгнила. Протечки теплоносителя, повышенная радиация, перегрев и все такое прочее. Не соскучишься. В реакторный отсек без скафандра — ни‑ни. Технари просто кипятком писают. Уж не знают, как и благодарить тех, кто профилактику делал. Здорово, да — по всем документам судно как новое...
— А что наш доблестный ремонтник?
— Дает полезные советы. Типа водой сверху поливать.
— А как же ты...
— Водой поливаю.
— Водой... Тьфу! Да я серьезно!
— Если серьезно — понятия не имею. На честном слове.
— Ты Заднице докладывал?
«Фон Рей» злобно фыркнул и от ответа воздержался.
— Я, например, докладывал, — пожаловался «Роканнон». — Он говорит — чинись. А как я буду на ходу чиниться, если у меня облом системы?!
— То есть стрелять ты по‑прежнему не можешь...
— Почему это не могу? Могу уже. Только плохо и недалеко.
— И кто же это нас так подставил, а, господа офицеры? — сказал горько капитан с целым блоком орденских планок на груди. — Впереди старина Рабинович, позади, мать‑перемать, дорогая родина...
— А с боков — республиканцы и нейтралы, — напомнили сокрушающемуся капитану.
— И повсюду трибунал, — заключил он. — Эй, мужики! Ну‑ка, тащите сюда эту канистру. Плесните дозу. Ну что вам, жалко?! Я же в терапевтических целях. А то у меня нервишки разыграются, того и гляди буянить начну.
— Закройся, ты... неврастеник! — посоветовали ему. — Сами такие. Видел, Мозер побежал куда‑то с начальником связи? Вот и сиди.
— Это, наверное, ультиматум пришел, — авторитетно заявили из угла.
— Да плевал Рашен на их ультиматумы...
— Вот и я говорю. Значит, он сейчас придет и всем нальет для храбрости. Что, сложно вам еще минуту подождать? Алкоголики. Свое бухло все выхлебали, теперь на халяву сбежались...
— Ты чего такой злой, дон Педро?
— Да не злой я! Просто вы тут сидите целой кодлой и херней маетесь, а Рашен там сейчас в одиночку решает что‑то!
— Так у него работа такая...
— Вот именно, — отрезал Педро.

* * *

— Легок на помине! — воскликнул адмирал.
— Что такое? Неужели Эйб? — обрадовался Эссекс, включая свой интерком.
— Идет декодировка, картинка будет через полчаса, — доложил Мозер. — Но ответ на задачу поиска уже есть. Ответ — «да». Господин адмирал, может быть, задержим начало совещания? Мало ли, что там?
— Нет, — сказал Рашен. — Совещание начнем по плану. Мы сейчас подойдем. А информацию от Файна передай мне немедленно, как только будет раскодирована.
— Будто гора с плеч свалилась, — пропыхтел Боровский. — Неужели он живой, старый черт?
— Это еще не обязательно, — заметил Эссекс. — Ты не слышал? Он нашел следы чужих. Как минимум — следы.
— И что самое обидное, — сказал Рашен, — нам от этого ни жарко, ни холодно.
— Какая фигня! — не выдержал Эссекс. — Да это же чистая победа! Если чужие на границе Солнечной, мы, считай, уже выиграли! Нас и пальцем никто не тронет. Кто же будет этих гражданских идиотов защищать?! Кто, если не мы?
— Слушай, Фил, — попросил Рашен. — Помнишь, что я говорил про твое сраное мнение?
— Про наше сраное мнение, сэр, — поправил его Боровский.
— А ты вообще молчи. Целее будешь. Фил, я тебя люблю. Я тебя просто обожаю. Ты лучший в мире начальник штаба и очень хороший человек. Но второго такого кретина... Ты себя послушай! Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?!
— Секундочку! — выставил ладонь Эссекс. — А что я не так сказал?
— В чем разница между военными и пиратами? — спросил Рашен.
— Риторический вопрос.
— А все‑таки?
— Ну, и в чем? — по старой доброй привычке решил получить готовый ответ Эссекс.
— Пока мы вне закона, нам веры ни на грош, — сказал Рашен. — Допустим, Файн добыл хорошую картинку. Да ты ее хоть по Сети брось — все равно тебя немедленно объявят мистификатором, готовым на все, лишь бы убедить Землю, что ты ей нужен позарез. Это раз.
— Ну, это довод, — кивнул Эссекс. — Ладно, принимается.
— Положим, нам поверили. Но! В случае внешней угрозы пиратов могут взять на военную службу. Но сейчас не пятнадцатый век. И пиратское клеймо никакими подвигами не смоешь. Во‑первых, бывшего пирата на войне обязательно подставляют, его ведь не жалко, он не свой. Во‑вторых, пусть даже мы свое геройски отвоюем, потом нас все равно заплюют. Понял? Так что не важно, есть чужие или нет их. Прежде чем с ними разбираться, группа F должна восстановить свой легальный статус. Иначе нет гарантий, что мы врага отгоним, а нас на радостях не повесят. Это два.
— Согласен, — вздохнул Эссекс. — А что, аргумент номер «три» будет?
— А «три» — на себя посмотри. Ты сказал: «Кто этих гражданских будет защищать?» А себя ты защищать не собираешься, Фил? До тебя что, не доходит, какая это угроза — чужие, Фил?
— Ох, не обязательно! — усомнился Эссекс.
— А я тебе говорю — задницу они нам надерут, — авторитетно заявил Рашен.
— Это точно, — согласился Боровский.
— Так или иначе, — Рашен снова поднял указующий перст, — избавляйтесь, господа, от сепаратистской психологии. От вас еще только на сутки родина отвернулась, а вы уже рассуждаете, как разбойники какие‑то. Противопоставляете себя обществу. Хреновый симптом.
— Слушай, ты, философ! От нас родина отвернулась, когда послала воевать! — заявил Эссекс. — И ничего мы ей не обязаны. Как она с нами обращается, так мы себе и рассуждаем.
— У тебя впереди еще лет двадцать жизни. Фил, — напомнил Рашен. — Где ты их проведешь? В космосе? Мы уже скоро по здоровью не сможем летать даже на грузовиках. Значит, придется спускаться вниз. Ты хочешь там жить как человек или как изгой?
— Вообще, — вступил в разговор Боровский, — мне такие высокие материи не особо доступны, но если бы меня спросили, я бы сказал — ваша правда, драйвер. Мы ведем себя, будто мы и не люди, а так — небожители. А у меня, кстати, жена и дети есть. Я с самого начала печальных нынешних событий о них и не вспоминал. А теперь вот вспомнил, и что‑то мне уже не по себе... Слушайте, драйвер, что делать‑то, а?
— Для начала — идти на совещание, — сказал Рашен. — Пьянка отменяется. Вместо нее будет постановка задач. Мы работаем, понимаете? Мы снова в деле. Все как обычно. Пошли.
И мягко подтолкнул офицеров вперед по коридору.
Как дети, которых ведут за руки, Боровский и Эссекс шагнули вперед.

* * *

Эндрю висел на стене в разгруженной зоне и тоскливо смотрел на блокиратор центрального ствола управления огнем, поставленный его предшественником Скаччи. Сейчас устройство было отключено, но пара несложных операций могла бы возродить его к жизни. И тогда, стоит «Тушканчику» приблизиться к Земле, радиокоманда Адмиралтейства выведет из строя главные лазеры.
Примерно такая же машинка ждала своего часа в реакторном отсеке, тоже пока отключенная. Но не уничтоженная.
Адмиралу Эндрю сказал, что угроза блокировки жизненно важных функций корабля устранена. Так оно, собственно, и было. И будет до того момента, пока Эндрю не решит, что «Тушканчику» пришло время превратиться из грозного крейсера в беспомощную межпланетную баржу.
А сейчас Эндрю висел на стене и боролся с желанием то ли заплакать, то ли заорать дурным голосом, то ли вообще застрелиться. Мастер‑техник лейтенант Вернер попал в такой замысловатый переплет, из которого не выбрался бы и человек посильнее, чем он. Год назад, сидя в тюремной камере, Эндрю решил перехитрить судьбу. Тогда ему и в голову не приходило, что судьба — это категория скорее нравственная, чем какая‑нибудь другая. Он полагал, что злой рок преследует человека из‑за стечения многих несчастливых обстоятельств. И если в кои‑то веки повести себя умно и расчетливо, его можно обмануть.
А на поверку вышло, что от судьбы не уйдешь, потому что она сидит в тебе самом.
Когда Эндрю оказался в тюремной камере, он не сломался лишь потому, что не поверил в реальность происходящего. Только вжался плотнее спиной в холодную стену и закрыл глаза, убеждая себя, что все равно сбежит. Урановая каторга на Ганимеде, откуда еще никто не вернулся, была не для него. Поэтому Эндрю отмел такой расклад сразу, как нереальный, и стал прикидывать, когда именно и как ловчее будет удрать.
Трибунал с приговором отчего‑то не спешил, времени поразмыслить хватало. И когда умный Эндрю начал склоняться к мысли о том, что побег дело мертвое, и стал потихоньку терять самообладание, к нему в гости заглянул особист с нашивками сухопутного майора.
«Лихо тебя командир базы подставил, — сказал майор сочувственно. — Это ж надо, как ты его довел! Чтобы целый полковник собственной морды не пожалел, лишь бы от тебя избавиться... Н‑да. Ладно, сделанного не воротишь. Между нами, тебе светит двадцатник. Урановая каторга на Ганимеде. Жить охота, лейтенант?»
«А то! — сказал Эндрю. — Какие будут предложения?»
«Молодец, — похвалил его майор, раскрывая мобильный терминал. — Люблю иметь дело с русскими. Никаких тебе охов и вздохов, сразу к делу. Вот, смотри, какой документик. Типовое соглашение, ничего особенного. Подпишешься?»
«И что мне это даст?» — спросил Эндрю, уже понимая, что.
«Для начала — отсрочку исполнения приговора на неопределенный срок. А там посмотрим, как вести себя будешь».
«Стукач из меня хреновый», — заметил Эндрю.
«Зато техник хороший, — усмехнулся майор. — Не ссы, лейтенант, стучать тебе не придется. И врать тоже... Ну, разве что самую малость. Работать будешь по специальности. Гарантирую. Что я, не понимаю, что ли, к кому пришел? Русского парня в соглядатаи вербовать? Слуга покорный, мне еще жизнь дорога. Ты же всегда на виду, дубина!»
Эндрю неприязненно сморщился. Майор попал в самую точку — немногих оставшихся на свете русских преследовала роль ярмарочных уродов. Их было так мало, а нация их так обросла легендами, что стоило заикнуться о своем происхождении, как к тебе тут же начинали лезть с дурацкими вопросами. Не то что бы русских не любили, скорее наоборот. Но всеобщая снисходительная жалость вперемежку со слегка брезгливым интересом — тоже не подарок. Каждый справлялся с этим, как мог. Например, Олег Успенский бремя своей национальной принадлежности нес гордо, как рыцарский герб, и всюду козырял тем, что он русский. Эндрю в детстве тоже был такой — пока за спиной имелись всеми уважаемые родители. А оставшись сиротой, наоборот, старался не высовываться, быть как все. Но рано или поздно ему все равно напоминали, кто он.
Самым обидным в положении русского на Земле было то, что никто его ни в чем не упрекал. Еврею могли сказать, что это его сородичи устроили страшную Полночь, натравив друг на друга все нации планеты. Американцу — что именно хитрожопые Штаты поимели с этого дела больше всех. Французу — что он жадина. Немцу — что тупой. Итальянцу — что слишком много размахивает руками и вообще макаронник. Этнических британцев презирали за высокомерие, скандинавам говорили, что они все «отмороженные». А на русских просто смотрели косо. И заочно обвиняли в том, что они сами себя угробили. Ах, какая была великая страна, родина лучших поэтов и писателей, гениальных конструкторов и прекрасных артистов. Ах, с каким благоговением мы от нее ждали, что вот‑вот она нам что‑то скажет такое, от чего мы все резко станем лучше, чище, умнее! Тысячу лет ждали! А Россия вместо того, чтобы сделать нас высокодуховными и донельзя нравственными, опустила в свои несметно богатые закрома атомные мины и взорвала их под ногами китайских полчищ... Ну, не сволочи ли вы после этого, русские, а?
Эндрю сидел в камере и, неприязненно кривясь, переваривал услышанную от майора жестокую правду.
«И вообще, чтобы стучать, у меня американцев навалом, — сказал майор. — Это дело у них в крови. А ты как крутил гениально свои гайки, так и будешь их крутить. Ну что, по рукам?»
Эндрю молча набил на «доске» свой личный номер и приложил ладонь к сканеру отпечатков.
«Умница, — сказал майор. — Теперь слушай внимательно. К тебе на днях зайдет капитан Риз с „Горбовски“. Предложит идти с ним в подпространство, или как его там... Короче говоря, ты соглашайся».
«Ты что, майор, ohuel?» — спросил Эндрю.
Майор возвел глаза к потолку, вспоминая русское слово.
«А‑а, — сказал он. — Нет, парень, это ты обо мне нехорошо думаешь. Проблемы менталитета как раз у капитана Риза. Например, он действительно собирается опробовать нуль‑Т‑принцип. А нам это сейчас абсолютно ни к чему. Понимаешь, какое дело, „Горбовски“, конечно, аппарат сырой. Но кто его знает, вдруг у Риза получится нуль‑транспортировка? Шансы где‑то пятьдесят на пятьдесят, что он не только нырнет в подпространство, но еще и вынырнет обратно. Вот в чем беда‑то. А сменить этого шизофреника Риза на более или менее нормального мужика, которому помирать неохота, мы уже не можем. Его концерн „Хэви Индастриз“ перекупил у военных с потрохами. Этого психа теперь даже пристрелить не получится, сочтут за экономическую диверсию».
«Ничего не понимаю, — сказал Эндрю. — С каких это пор Земле не нужен нуль‑Т‑звездолет?»
«Эпоха космической экспансии кончена, друг мой, — объяснил майор. — Главное сейчас — возродить Землю. Начать ее копать и возделывать. А если нуль‑Т окажется реальной штукой? Каковы шансы, что остатки землян не потребуют срочно отправить их куда‑нибудь к едрене матери, где воздух почище и трава растет? Здесь‑то интересы Совета Директоров и расходятся с интересами монополий. Компаниям нынешнее положение дел надоело. Им нужна колонизация новых миров, чтобы там собственные государства строить, на свой вкус. Обанкротился народный капитализм, понимаешь? А Совет Директоров хочет сохранить то, что есть. И пока нуль‑Т не работает, так и будет. Осознал?»
«Осознал, — кивнул Эндрю. — Короче говоря, вы хотите, чтобы „Горбовски“ дальше орбитальных верфей не улетел».
«Пусть летает куда угодно, — улыбнулся майор, — только на обычной ядерной тяге. Как думаешь, это тебе по зубам?»
«Надо схему посмотреть», — сказал Эндрю. Майор достал из кармана диск, зарядил его в терминал и вывел на экран список документации по «Горбовски»
«Изучай пока, — предложил он, отстегивая от терминала полвинчестера, — а я завтра к тебе загляну».
Эндрю от такой щедрости буквально обалдел. То ли майор не понимал до конца, с кем имеет дело. То ли психологи тюремной медкомиссии, не разобравшись в загадочной русской душе, сказали ему, что заключенный Вернер сломлен и готов сотрудничать. Так или иначе, но через два часа ожесточенного стука по контактам Эндрю уже располагал программным обеспечением куда лучшим, чем то, что майор унес в кармане. К рассвету вышел в локальную сеть тюрьмы. И с глубоким огорчением заключил, что бежать — во всяком случае, отсюда — действительно номер дохлый. Тогда он раздраженно глянул на схему «Горбовски» и понял, что капитально испортить это чудо техники сумеет голыми руками и за пять минут.
«Ладно, майор, — сказал он на следующий день особисту. — Тащи сюда этого маньяка».
Через неделю у Эндрю состоялся примечательный разговор с капитаном Ризом, в ходе которого Вернер мучительно сдерживал эмоции, дабы не рассмеяться. Возможно, капитан Риз и был маньяком, но дураком не был точно. Ему хотелось жить, в нуль‑Т он не верил совершенно, и главным желанием капитана было не дать кораблю уйти в подпространство. Вслух этого Риз не говорил. Более того, на словах он нес ахинею, доказывая Эндрю, как надежен «Горбовски» и как лихо они прокатятся на нем по неведомым мирам. Но рукой капитан нервно, будто настоящий псих, цеплялся за плечо Эндрю. И вовсю отбивал на нем морзянку. Эндрю в ответ ласково придерживал сумасшедшего за колено, стараясь не слушать его словесный понос. И, в свою очередь, правдоподобно возражал и упирался для успокоения встроенной неизвестно в какой угол скрытой камеры слежения.
Когда довольный Риз ушел, Эндрю даже подумал — а не доказать ли майору свою преданность и не заложить ли этого мужика, благо Риз ничем не рисковал. Но по зрелом размышлении понял, что, во‑первых, Риза тогда могут счесть нормальным и все‑таки по старой памяти расстрелять за угробленных десантников и сорванную операцию. Во‑вторых, фокус с морзянкой еще мог пригодиться. Кроме того, как ни выгодно было начать карьеру секретного агента с качественного доноса, стучать Эндрю все‑таки было противно.

* * *

Трибунал не поскупился и обрадовал лейтенанта Вернера пожизненной каторгой с лишением наград и звания. Но майор не соврал — вместо этапа на Ганимед Эндрю сменили меру пресечения и до отправки на «Горбовски» послали в закрытый тренировочный лагерь для таких же штрафников. Отличие Вернера от остальных было в том, что его расконвоировали, поселили отдельно и зачислили в обслуживающий персонал.
А вскоре попросили согласиться на предложение зеков поколдовать с охранной системой. Группа недовольных жизнью заключенных собиралась в бега, и особистам надо было, чтобы побег частично удался. Человек пять лишних охранники должны были застрелить, а вот двоим полагалось из лагеря уйти. Эндрю, скрипя зубами, согласился. Договариваться к Эндрю пришел один из будущих трупов, красивый юноша с мягким лицом и приятными манерами. В оплату услуг он предложил Эндрю пистолет с двумя патронами, литр браги и себя. Вернер посмотрел в глаза человеку, который должен со дня на день умереть не без его помощи, и чуть было не сказал ему: «Не ходи». Но вспомнил, что сам тоже очень любит жизнь, взял бутылку, а от пистолета и сексуальных услуг холодно отказался.
Юноша заработал пулю в затылок у самой границы лагеря, и Эндрю утешал себя тем, что парень хотя бы не мучился.
«Ну, и как тебе понравилась его попка? — спросил майор. — Или ты его в ротик?»
«Я не по этой части», — ответил Эндрю.
«Будешь, — пообещал майор. — Тебе еще здесь сидеть не пересидеть».
«Это как?» — удивился Эндрю.
«Ты не пойдешь на „Горбовски“, — объяснил майор. — Тут для тебя есть дело посерьезнее. Через месяц‑другой. Не пожалеешь, честное слово. Ответственейшая миссия. Гордись, парень, будешь трудиться на благо всей планеты».
Эндрю выругался по‑русски, чем очень майора развеселил, и ушел к себе. Заработанную предательством бражку он распил с начальником лагеря и вместе с ним на служебной машине уехал в бордель. На руке Эндрю красовался браслет‑определитель, снять который можно было, только отрубив кисть. Эндрю вскрыл браслет на глазах у начальника, но тот ему посоветовал не отключать маячок, потому что тогда в лагере поднимется дикий шухер и поездка к бабам выйдет несколько скомканной, то есть потрахаться они успеют, а посидеть по‑человечески — нет.
«Впрочем, — философски заключил начальник, — тебе‑то, русскому, и браслет ни к чему. И так найдут, если что».
«Да что у меня, на лице написано, что я русский?» — взвился Эндрю.
«Да, — твердо сказал начальник лагеря. — Заявляю как полицейский офицер. Не убежать тебе, Энди, даже и не думай. Все равно поймают, раньше или позже. И тогда — к стенке».
«Куда же мне деваться?» — спросил Эндрю упавшим голосом.
«Наверх, — сказал начальник. — Только наверх. Но учти, путь этот для тебя простым не будет».
«Догадываюсь, — кивнул Эндрю. — Вот, пятеро уже на моей совести».
«Ой, какая ерунда! — рассмеялся начальник. — Тебя еще лично заставят шлепнуть кого‑нибудь. Статья‑то твоя пока что не расстрельная. Да и само дело липовое. Перед гражданским судом оно бы вмиг развалилось. А вот когда у тебя за плечами реальное убийство будет, да такое, за которое не только военный трибунал, но и гражданские к стенке поставят... Вот тогда по особистским меркам ты и будешь готов к работе. И действительно поедешь наверх. А стоит тебе рыпнуться, как тебя — за шиворот, обратно вниз и пулю в лоб. И никакие астронавты тебя не отмажут, потому что одно дело полковнику рыло начистить, а совсем другое — убить невинного человека».
Так, мирно беседуя, они и доехали до публичного заведения, откуда их под утро вышибли пинками, заливающихся пьяной слезой и всех в блевотине.

* * *

Эндрю повезло — он не успел лично ни убить кого‑нибудь, ни даже заложить. Не прошло и дня, как дюжие молодцы из военной полиции завязали ему глаза, сунули в машину и отвезли куда‑то, где оказался все тот же майор, а помимо него — целая комиссия во главе с двухзвездным генералом. Комиссия долго компостировала мозги лейтенанту‑штрафнику, выясняя, как у него с чувством долга и гражданской ответственностью. А потом выдала такое, что Эндрю под конец разговора от изумления чуть в обморок не упал.
«Есть мнение, что адмирал Успенский слегка не в себе, — заявил генерал. — Похоже, устал человек. Теряет контакт с реальностью. Сейчас на носу роспуск флота, и адмирал может сгоряча выкинуть какой‑нибудь опасный номер. Понимаешь, лейтенант, у адмирала серьезные личные проблемы, ему родственники простить не могут, что он воевал, и все такое... Короче говоря, у него отсутствуют стимулы, чтобы спускаться вниз. Никому он на Земле не нужен. И адмирал все чаще говорит прилюдно, что распускать флот не стоит. Успенский хочет уберечь свой внутренний мир. А его внешняя оболочка — круизер „Пол Атридес“. Вдруг адмиралу придет в голову угнать корабль или что‑нибудь еще в этом роде? Ты как думаешь, это реально?»
Обескураженный Эндрю подобрал отвалившуюся челюсть. Он‑то твердо знал, что Рашен может угнать не только свой корабль, но и половину флота взбунтовать. Если, конечно, дураки снизу заденут адмирала за живое своей поспешной демилитаризацией. Рашен с его психологией вольного художника был, на взгляд Эндрю, с армией совершенно несовместим. Он не служил, как другие, а старался выжать из службы максимум удовольствия. Конечно, особист с генеральскими звездами делал из мухи слона. Но Эндрю давно не видел Рашена и мог предположить, что сейчас, болтаясь на орбите без дела, адмирал начинает потихоньку звереть.
«Мы хотим оградить адмирала от неприятностей, — сказал особист. — Ты ведь не желаешь Успенскому зла, лейтенант?»
Эндрю что‑то промычал в том смысле, что нет, разумеется, не желает.
«Когда ты всю жизнь бороздишь космос, а у тебя вдруг хотят отнять корабль, очень легко переступить черту и послать всех на хер, — продолжал генерал. — Но с этого пути уже нельзя повернуть назад. Можно только идти дальше. А значит — сначала угрожать оружием, потом отстреливаться, а потом... Мы очень не хотим, чтобы адмирал оступился. Как ты думаешь, это правильно?»
Эндрю только хмыкнул, потому что такой вопрос не требовал ответа.
«Самое обидное, что Успенского все предали, — вступил майор. — Адмирал Кениг пытается его утопить, гражданские мечтают подставить, сын от него фактически отказался... И всем очень хочется, чтобы он сорвался и наделал глупостей. Нельзя сказать, будто у врагов Успенского мало оснований для того, чтобы его не любить. Ты сам знаешь, он совсем не пай‑мальчик. Он такой... Русский воин. И сейчас он одинок, как никогда. И очень зол. Пришло время о нем позаботиться. Не скрою, мы это делаем без особого удовольствия. Уж наше ведомство от него натерпелось... Но умнее проявить к господину Успенскому сострадание, чем довести его до нервного срыва. Ты ведь ему друг, лейтенант. Был, во всяком случае».
«Да я... — промямлил Эндрю. — Ну конечно. Нет, разумеется... Только я надеюсь, мне не придется ничего такого... Вы понимаете?»
«Мы знаем о ваших отношениях все, — сказал майор. — Не сомневайся. И мы не шарашкина контора, а военная контрразведка. Мы не предложим тебе ничего бесчестного. Ты просто выручишь человека, попавшего в беду».
«Ага, — сказал Эндрю. — А каким образом? То есть я согласен, да, только если...»
«Вот и чудно! — обрадовался генерал. — Тогда вникай в диспозицию. Сейчас наши люди ставят на флагмане и еще на нескольких судах блокираторы, чтобы в случае чего... Ну, сам понимаешь. Заглушки на реактор и стволы управления огнем. Так что, если Успенский и захочет рыпнуться, ничего у него не выйдет. И он легко сможет пойти на попятный и сказать, что плохого и не замышлял. Понял, как все удачно для него оборачивается?»
«Наверное», — сказал Эндрю без особого энтузиазма.
«Вот именно, — кивнул генерал. — Но тут возникла проблема. Наш адмирал начинает догадываться, что его старший техник ведет двойную игру. Со дня на день Успенский этого человека спишет вниз. И будет искать замену. Ему понадобится квалифицированный технарь, которому Успенский доверяет, как себе. А это кто?»
«Увы, не я, — отрезал Эндрю. — Вы же знаете, наверное, что я после взрыва на „Виггине“, едва меня подлатали, явился к Рашену в экипаж проситься. А мне на самом деле не к адмиралу идти надо было, а прямиком в санаторий для лиц с нервными расстройствами. Куда я, собственно, и попал уже через неделю... Рашен, наверное, и не поверит, что я оттуда вышел. Очень плохо со мной было».
«Нет, парень, — сказал майор почти ласково. — Ты его недооцениваешь. Поверь мне на слово. Успенский будет искать тебя. И найдет. И позовет на „Пол Атридес“. И ты не откажешься».
Эндрю для приличия несколько минут поломался, хотя внутри у него все пело, а потом согласился, что да, конечно, не откажется.
«Ну и молодец, — сказали ему. — Для начала поздравляем тебя, лейтенант, с условным сроком в пятнадцать лет. Кстати, ты опять лейтенант, и награды тебе вернут. А теперь вали отсюда».
«Это как? — удивился Эндрю. — Так что же мне делать там, наверху?»
«А что хочешь, — ответили ему безмятежно. — Как сердце подскажет».
«Да вы что? — изумился Эндрю. — А если я, допустим, все Рашену выложу про блокираторы?»
«Пожалуйста. Только одна просьба к тебе — не сразу. Оглядись сначала, посмотри, что к чему. А там — решай. Мы тебе ситуацию обрисовали. Твоя задача — спасти Успенского от него самого. Защитить его. Пять лет назад он не разглядел, что ты нуждаешься в помощи. А ты сейчас можешь сделать для него то, чего он не смог для тебя... Подумай об этом на досуге, лейтенант. Ну, счастливо».
В свою лагерную каморку Эндрю вошел шатаясь и без сил повалился на кровать. Он и не думал, что с ним обойдутся так ловко. Эндрю надеялся перехитрить особистов. А вышло, что они его повязали по рукам и ногам. Всего‑навсего — предложили решать самому.

* * *

А теперь он болтался в невесомости, пристегнутый страховочным концом к стенке, и кусал губу, не зная, что делать.
Зная нынешние обстоятельства адмирала, Эндрю ждал от него силовых решений. У Рашена был под рукой отличный инструмент восстановления справедливости — корабли группы F с преданными экипажами. Малейшие разногласия с офицерами поставили бы адмирала в ситуацию выбора, и он, конечно, нашел бы мирный выход из кризиса. Беречь людей и уважать их мнение было в его характере. Но сейчас и думать не приходилось — группа F жаждала надрать задницу своим обидчикам. Во всяком случае, других мнений Эндрю не слышал. Так что адмиралу ничего не стоило разметать полицейскую эскадру, чтобы обезопасить свой тыл, а потом двинуться к Земле и начать предъявлять ультиматумы.
Эндрю не сомневался, что драка с эскадрой Рабиновича пройдет для группы F с минимальными потерями. А вот столкновение с земной оборонительной системой могло выйти группе боком. Очень много хороших людей погибло бы в бою с другими хорошими людьми только из‑за того, что финансистам нужны деньги, а политикам — власть. И если Рашен пойдет на поводу у своей излишне возбужденной группы, так и будет. Эндрю очень боялся, что обида и ярость помутят рассудок адмирала.
В принципе, он был недалек от истины. Рашен недаром отлеживался в каюте. Он пережидал тяжелейший припадок злобы. Вот только Эндрю этого не знал и сделал неверные выводы.
Из‑за того, наверное, что именно его рассудок помутился от обиды на судьбу. Пока Рашен осторожно и вдумчиво работал над собой, Эндрю, наоборот, отдался эмоциям. У адмирала на шее висело полторы тысячи человек. А Вернер решал сейчас личную проблему. Поэтому Рашен старался успокоиться, а Эндрю все накручивал себя.
Он испугался. Ему теперь было что терять. У него была Кенди.
Как и Рашена, его заботил статус группы F, только в несколько ином ключе. Эндрю тоже считал, что группе больше нельзя стрелять. Он совершенно правильно рассудил, что сейчас Земле нужна только голова Рашена. Но после одного‑единственного залпа по своим Земля выпишет ордера на арест всех офицеров.
В том числе и капитан‑лейтенанта Кендалл.
Возможно, те, кого захватят живыми, отделаются длительными сроками. Но урановая каторга — та же смерть. Конечно, если Кенди приглянется кому‑нибудь из местного начальства, ей будет чуть полегче... Подумав так, Вернер сжал кулаки. Он вдруг представил себе Иву, грязную, исхудавшую, жалкую, с радиационными оспинами на лице, стонущую от боли под невесть каким по счету мужиком... Она еще не знает, что это такое — цепляться за жизнь когтями, зубами и влагалищем. Этого Вернер не мог допустить.
И теперь, глядя на блокиратор и соображая, когда будет умнее обездвижить и обезоружить корабль. Эндрю совершенно не думал о себе. Его волновала только судьба Ивы, которую он в меру своих возможностей намеревался устроить самым лучшим образом.
Он действительно любил эту женщину. И готов был ради того, чтобы она жила, не зная боли, пожертвовать всем. Даже ее любовью.
Ведь Ива сейчас, как и большинство офицеров группы F, хотела только одного — драться, отстаивая свою честь. И как только вскроется причина, отчего ее корабль потерял ход, первое, что она сделает — попробует задушить своего возлюбленного собственными руками. В этом Вернер ни на миг не сомневался. Конечно, был шанс, что потом Ива его простит. Но когда оно будет, это «потом», и не убьет ли его Рашен задолго до этого момента, Вернер тоже не знал.
Ему было стыдно, больно, обидно, противно. Но с каждой минутой он приближался к самоубийственному выбору — на подходе к эскадре Рабиновича активировать блокировки. Полицейские возьмут беспомощный круизер на абордаж, и все пленные, как не оказавшие сопротивления, отделаются разжалованием и увольнением с флота без пенсий и льгот. Это Вернеру объяснил на всякий случай майор‑особист, провожая его наверх.
А еще майор показал ему на прощание фотографию.
«Что это?! — воскликнул Эндрю, в ужасе отодвигая снимок. Там было очень много крови, целая лужа, и в ней лежала обнаженная девушка с обезображенным лицом. — Зачем?!»
«Не узнал? — деланно удивился майор. — Конечно, ты же так нажрался, что мать родную не признал бы... А ты, между прочим, именно с этой девицей развлекался».
"Где?! " — обалдело спросил Эндрю, уже предполагая худшее. И худшее не заставило себя ждать.
«В бардаке, куда тебя начальник лагеря возил, — напомнил майор. — Тут, понимаешь, какое дело. Твой друг Успенский знает, конечно, что ты уже не псих. Думает, тебя вылечили. Но стоит ему увидеть эту фотку и посмотреть экспертное заключение про твои отпечатки на ноже, которым девочку порезали, про твою сперму у нее во всех дырках и так далее... Кстати, не хочешь сам почитать?»
«Зачем?» — только и спросил Эндрю перед тем, как засветить майору раскрытой ладонью в нос. Он бы точно его убил, если бы майор не оказался вдруг сзади и не въехал ему башмаком под копчик.
«А затем, дорогуша, — ласково сказал майор скрючившемуся в углу Эндрю, — что ты у нас русский. А я вашу породу хорошо изучил. Русские все считают, что только они умные, а остальные — тупое дерьмо. Поэтому русские и добра не помнят. Спорим, ты меня кинуть хотел? В порядке, так сказать, глубокой благодарности за то, что я тебя выручил. А теперь ты, лапуля, у меня вот где, — и майор показал сжатый кулак. — До самого конца. На‑всег‑да».
Так Эндрю и ступил на борт флагмана группы F — потирая задницу и думая, а не зарезаться ли ему.
Приблизительно в тех же чувствах он пребывал и теперь, уединившись в центральном стволе «Тушканчика».
Только вот болело у него сейчас не ушибленное место, а где‑то в области сердца.

* * *

— Господа офицеры! — рявкнул командир «Фон Рея», вскакивая и делая руки по швам.
— Вольно! — крикнул с порога Рашен и властным движением руки всех усадил по местам. — Господа офицеры, времени в обрез. Взяли терминалы, приготовились слушать.
Командиры, многозначительно переглядываясь, откинули крышки своих мобильных терминалов. Рашен уселся за стол и повернул к себе монитор. Эссекс встал у него за спиной, внимательно разглядывая публику. Боровский прислонился к стене у дверей и сложил руки на груди.
— Готовы? — спросил Рашен. — Смотрите. Оперативная схема ноль один. Все нашли свои места?
— Ого! — не удержавшись, выдохнул кто‑то.
На мониторах появилась схема расположения судов группы F в непосредственной близости от Земли. Судя по всему, схему готовили на случай подавления локального конфликта или мятежа на родной планете.
— Секретная разработка нашего штаба, — объяснил Рашен. — Очень неплохо сделано. И Адмиралтейство не в курсе. Как видите, достать нас с поверхности невозможно. Атаковать силами остального земного флота тоже нереально — мы их заметим первыми и успеем перегруппироваться или отойти. Теперь, господа, ставлю задачу. Строевая часть сейчас готовит расписание, вскоре вы его получите. И через пять часов начинаете согласно этому расписанию швартоваться к «Гордону» и снимать с него экипаж... Что?!
— Никак нет, сэр! — сказали в задних рядах.
— Придется, господа, немножко потесниться, — продолжил Рашен. — Иначе никак. Мы могли бы посадить около трехсот человек на ремонтник, там есть пустые склады, но это дурно по отношению к людям.
Зал одобрительно загудел.
— Ничего, поместимся как‑нибудь, — выразил общее мнение командир «Фон Рея». — Правда, господа?
— Отлично, — улыбнулся Рашен. — Учтите, с «Гордона» уходят все. Теперь дальше. Эвакуация проводится за час. Затем группа распадается и по одному скрытно уходит на точки, предписанные оперативной схемой ноль один. Там останавливается и ждет дальнейших указаний. По пути в бой ни с кем и ни в коем случае не вступать. Уходить от любого силового контакта. Сохранять радиомолчание. Связь со штабом только в экстренном случае и только через наш бакен. Учтите, меняются все коды. Порядок связи и новую систему шифрации до вас доведет контр‑адмирал Эссекс. На время проведения данной операции назначаю его исполняющим обязанности командира группы F. Господин контр‑адмирал, вы вступаете в должность немедленно по окончании совещания.
— Есть, — кивнул Эссекс с бесстрастным видом.
— Флагманом на время проведения операции назначаю СБК «Лок фон Рей».
— Мне нельзя, у меня реактор греется, — тут же заявил «Фон Рей».
— Починишь, — сказал Рашен.
— Да он не чинится!
— А ты починишь, — с угрозой в голосе сообщил от дверей Боровский.
Командир «Фон Рея» метнул в сторону Боровского взгляд, полный беспомощной ненависти, повернулся к адмиралу и сделал несчастное лицо.
— Oleg Igorevich! — взмолился он. — Ну за что?! Я же еле ползаю! Охлаждение почти на нуле...
— Очень не хочется? — спросил Рашен вкрадчиво.
— Виноват, — «Фон Рей» потупился и уткнулся в свой терминал.
— Пока все, — сказал Рашен. — Вопросы?
В зале снова начали переглядываться, но обсуждать новости вслух никто не рискнул.
— Вопросов нет, — заключил Рашен. — Эссекс, команду.
— Господа офицеры, — негромко сказал Эссекс.
Командиры с похоронными лицами встали. Особенно расстроенным выглядел «Фон Рей».
Рашен вышел из‑за стола и прошелся вдоль первого ряда кресел. Тишина в зале царила гробовая. Никто из офицеров не шелохнулся, только глазами они ели адмирала, и в глазах этих можно было разглядеть все, что угодно, от немого вопроса до глубокой скорби.
— Н‑да, — сказал Рашен, оборачиваясь к Эссексу. — Вот это я называю вооруженными силами. Это вам не шайка Рабиновича. И не банда Дяди Гуннара. Это настоящая Attack Force. Принимай группу, Фил.
Эссекс широко улыбнулся.
— Вольно, господа, — разрешил он. — Прошу садиться.
По залу пронесся дружный расслабленный выдох.
— От имени командования группы, — сказал Эссекс, — всем присутствующим объявляю благодарность. В этот нелегкий час вы проявили себя настоящими военными астронавтами. Господа, слово имеет адмирал... Адмирал Рашен.
— Спасибо, Фил, — Рашен кивнул, вид у него был польщенный. — Ну что ж, уважаемые коллеги. Думаю, что своим похвальным единодушием и преданностью интересам группы F вы заслужили некоторые объяснения. Конечно, вы уже заметили, что в оперативной схеме не указано расположение двух кораблей. Это БМК «Джон Гордон» и СБК «Пол Атридес». Все правильно. После того, как группа уходит к Земле, я сажаю на «Гордон» одну свою вахту и увожу его прежним курсом навстречу эскадре Рабиновича. Скажу Бобби пару слов, оставлю ему в подарок «Гордон», а сам вернусь на «Атридесе». Вам спешить некуда, а я пойду самым полным, так что соскучиться вы не успеете. Недельку помозолите землянам глаза, напомните им, с кем имеют дело, а тут и я подойду. Вот, собственно, и все. Да, Педро, что тебя волнует?
— Извините, сэр, — встал Педро. — Мы, конечно, знаем, что вы с Рабиновичем старые друзья, но это еще не повод вам так рисковать. Мы не дети, сэр. Мы отлично понимаем, что вы не вернетесь.
— Да ну? — спросил Рашен, хитро прищурившись.
— Я уважаю ваше мнение, сэр. Но, по‑моему, прежде чем спасать наши шеи от петли ценой собственной жизни, вы могли бы спросить и нас, — заявил Педро.
— Вот именно! — заметил «Фон Рей», который явно очень не хотел принимать у себя на борту штаб контр‑адмирала Задницы. — Все по красножопым стреляли, все и ответим. Не так, что ли, мужики?
— Так! — нестройным хором поддержали его мужики.
Рашен коротко глянул на Эссекса. Тот гордо выпятил грудь.
— Знай наших! — усмехнулся он.
В зале поднялся многоголосый шум, сопровождающийся вскакиванием с мест и бурной жестикуляцией.
— Все пойдем к Рабиновичу! — выкрикнул «Роканнон». — Пусть только рыпнется!
— Вы что, юноша, уже стрелять научились? — ехидно поинтересовался Рашен. — Облом системы у него, а туда же, как большой. Ну‑ка, тихо все! Сели! А ну, сели по местам! Я кому сказал?!
Офицеры слегка поутихли, но смотрели по‑прежнему воинственно и явно не собирались бросать адмирала в беде.
Рашен перегнулся через стол и заглянул в монитор.
— Не готово еще, — сказал ему Эссекс.
— И какой урод выдумал эту дальнюю связь! — в сердцах воскликнул Рашен. — Одно расстройство каждый раз...
— Русский ее выдумал, — подал голос Боровский. — Забыл фамилию. Что‑то типа Айвенофф. Или Айвен...
— Что‑то типа Эйзенштейн, — процедил Рашен. — Или типа Боровский. Чего ты там стоишь, народ пугаешь? Иди сюда!
— Мне отсюда лучше видно, — сказал Боровский. — Я слежу, чтобы никто под шумок нашу самогонку не спер.
Конференц‑зал огласился дружным хохотом. Рашен улыбнулся. Боровский, как всегда, идеально подгадал с репризой. Никто лучше него не умел подавать дурацкие реплики в излишне патетический момент. Вот и сейчас Боровский всего лишь одной фразой сбил царившее в зале напряжение.
— Группа, стой! Внимание! — скомандовал Рашен. — У связистов пока не готова картинка. Мы получили донесение от коммандера Файна. Держитесь за кресла, господа офицеры. Файн нашел чужих. И они проявили агрессию.
Офицеры, как громом пораженные, уставились на Рашена. Несколько мгновений в зале никто не шевелился, а затем со своего места опять встал Педро. На этот раз очень медленно.
— Господин адмирал, сэр, — произнес он удрученно. — Простите мою дурацкую вспышку эмоций. Я вел себя недостойно. Приношу вам свои извинения, сэр.
— Спасибо, коммандер, — сказал Рашен. — Никаких проблем. Я отнюдь не в обиде. Надеюсь, вы понимаете, зачем я держал вас в неведении?
— Да, сэр. Теперь — да. Вы хотели проверить...
— Конечно. Вы уж простите мне этот небольшой эксперимент. Все мы люди, друг мой, у всех есть нервы. Сколько мы за эти сутки потеряли человек, Фил?
— Десять, — вздохнул Эссекс.
— Понимаете, — сказал Рашен, — мне нужно было убедиться, что группа F перенесла этот стресс и по‑прежнему готова работать как единый организм. Я получил ответ, и я горжусь своими офицерами. Садитесь, Педро. Спасибо. Итак, господа, как только мы посмотрим, что там нашел Файн, я отошлю картинку на бакен полицейской эскадры. Ну что, теперь никому не кажется, что Рабинович меня арестует?
— Да что ж он, больной, что ли... — буркнул «Фон Рей».
— А реактор ты все равно починишь, — сообщил ему Боровский.
— Теперь уж починю, — согласился тот.
— Еще вопросы? — спросил Рашен. — Нет? Хорошо. Господа, вы получите отчет Файна на свои терминалы немедленно по окончании декодировки. Я рассчитываю в связи с этой новостью выступить примерно через два часа по внутригрупповой трансляции с обращением к личному составу. А сейчас прошу меня извинить, время... Эссекс!
— Господа офицеры!
— Вольно! Всем спасибо. Ровной тяги вам, друзья мои. И до встречи.
— Адмиралу Рашену — ура! — заорал кто‑то. Рашен очень явственно смутился и под троекратный оглушительный рев почти бегом выскочил из конференц‑зала. Уставом флота такие выражения чувств не были предусмотрены, да и не случалось раньше в группе F ничего подобного.
— Мозер! — крикнул Боровский, когда эхо отгуляло по стенам. — Где ты там? Хватай канистру, побежали!
— Я вот только не понимаю, — задал в пространство вопрос «Роканнон». — Зачем «Гордон»‑то сдавать?
— Тормоз, — сказал ему Педро. — Без «Гордона» мы для Земли не так опасны. Будет равновесие сил.
— Ни хрена себе равновесие...
— Пока у нас Рашен, — заметил «Фон Рей», — перевес все равно на нашей стороне. Мозер! Зараза! Куда понес?! Ну налей ты хоть стакан!

* * *

Когда интерком Вернера, тоненько пискнув, включился на прием, Эндрю уже третий час ползал по разгруженной зоне, тестируя работу системы управления огнем. Зачем он это делал, Эндрю сам не знал, но так ему было спокойнее. Думать он все равно больше не мог. А вернуться сейчас в рабочую зону, где обитали дорогие ему люди, которых он собирался обречь на позорную сдачу корабля, было выше его сил. Уж лучше бы он твердо знал, что намеревается делать. Но Эндрю так и не смог ни на что решиться. С тяжестью на сердце и саднящей болью в висках он совершенно механически обследовал внутренности центрального ствола, ползая, как муха, среди хитросплетения кабелей. Все‑таки это было лучше, чем висеть на стене и переживать. Он уже здорово превысил норму пребывания в невесомости, но это его не беспокоило, скорее даже наоборот. Спасительный повод наглотаться транквилизаторов и провалиться в тупой беспробудный сон.
— Внимание! — раздалось в наушнике. — Через одну минуту с обращением к личному составу выступит командир группы. Всем свободным от вахты просьба включить мониторы. Повторяю...
Эндрю с облегчением затолкал в нагрудник тестерные зонды и огляделся. Ближайший терминал инструментального контроля был в нескольких десятках метров от него, на противоположной стене. Дисплей терминала не предназначался для приема бортового видео, но местные техники эту проблему решили задолго до появления Вернера на «Тушканчике». Вместо убогого серого экранчика на терминале контроля стоял здоровенный библиотечный мониторище, совсем еще новый. Флагман вообще оказался кораблем, хорошо приспособленным для жизни. В тех местах, куда редко заглядывал командный состав, здесь разве что танцулек не устраивали. Ну и еще никому не пришло в голову заниматься сексом в разгруженной зоне. И то, наверное, лишь потому, что атмосфера на боевом судне не располагала к эротическим забавам. А такой большой любви, как у Эндрю с Ивой, между астронавтами обычно не возникало.
Эндрю отстегнул страховку и, мягко оттолкнувшись, пересек трубу центрального ствола по диаметру. Зацепил карабин за специальный релинг и поплыл вдоль стены к терминалу. Поменял местами пару штекеров, вышел в бортовую сеть, подключился к видео и заглянул в чуть прищуренные серые глаза адмирала.
— Здравствуйте, господа, — сказал Рашен.
— Привет, — хмуро кивнул Эндрю. Голова у него болела с каждой минутой все сильнее.
— Я обращаюсь к вам с сообщением чрезвычайной важности. Сейчас вы увидите небольшой сюжет, только что полученный нами от скаута «Хелен Рипли» с траверза Цербера. В принципе, эта информация секретна. Но в сложившихся обстоятельствах командование считает, что каждый член наших экипажей имеет право увидеть... — Рашен на мгновение замялся, подбирая слова. — Увидеть то, с чем ему, возможно, придется встретиться в бою. Смотрите, дамы и господа.
И перед Эндрю появились корабли чужих.
Вернер крепко вцепился в поручень. О головной боли он мгновенно забыл. Чужие оторвались от поверхности и начали преследование. Эндрю представил себе, каково было Файну, когда за ним погнались две огромных враждебных хреновины, и нервно облизнул губы. Потом крепко зажмурился. А когда открыл глаза, на него опять смотрел Рашен.
— Мы надеемся, что коммандер Файн ушел от погони и вскоре сможет предоставить нам детальный отчет, — сказал Рашен. — Но в любом случае мы твердо знаем теперь, что чужие действительно есть, и их намерения не оставляют сомнений. Вот наш противник, господа. Реальный противник. И если он преодолел огромное пространство для того, чтобы оказаться у границ Солнечной, можете себе представить, на какой тяге он ходит и какими энергетическими ресурсами обладает. Я не буду сейчас распространяться о моделях взаимодействия с чужими, которые построил штаб нашей группы. Ни одна из этих моделей не выходит за рамки элементарной логики, и вы в свободное время сами можете заняться теоретическими выкладками. Возможно, контакт вообще не будет силовым. Не исключено, что мы неправильно оцениваем поведение чужих. Может, все закончится боем конкретно с этими двумя судами, которые занесло к нам по ошибке и за которыми не последует мощная армия. Но в любом случае, господа, появление чужих в корне меняет ситуацию, в которой до недавнего времени находилась группа F.
Рашен на мгновение задумался, опустив глаза. Зачем‑то потрогал кончиками пальцев седой висок. Наверное, у него тоже болела голова.
— Мы — военные астронавты, — сказал он, медленно поднимая взгляд к камере. — Мы должны быть готовы ко всему. В частности, мы обязаны согласно данной нами присяге оборонять Солнечную от вероятной агрессии извне. Я знаю, что в последние сутки на кораблях группы шли бурные дискуссии о том, кто мы теперь и что нам делать. Сейчас этот вопрос снят. Не уверен, что появление внешнего противника — это удачный выход. Вероятная атака чужих может обернуться трагедией для всего человечества. Но в любом случае на пути этой агрессии встанет Attack Force. А значит — мы остались тем, кто мы есть. Двух мнений здесь быть не может. Мы находимся на судах усиленной бригады военного космического флота земного подчинения. Мы защищаем свой дом. Поэтому, господа, все остается по‑прежнему. Командование группы ждет от каждого четкой работы согласно должностным обязанностям. В свою очередь, командование гарантирует вам, что в ближайшее время официальный статус группы F будет подтвержден Советом Директоров и, если потребуется, специальным решением Собрания Акционеров.
Рашен чуть склонил голову набок и мягко улыбнулся.
— Вот, собственно, и все, — сказал он. — Мы снова в деле, дамы и господа. Мы работаем. В ближайшие часы придется активно маневрировать... Впрочем, детали будут до вас доведены обычным порядком в части, вас касающейся. Соответствующие приказы по группе уже мной отданы. На прощание хочу поблагодарить всех, кто в трудную минуту не потерял веры в группу F и ее счастливую звезду. Спасибо вам. И до свидания.
На мониторе появилась текущая информация. Эндрю с трудом оторвал руку от поручня и поднес ее к лицу. По щекам что‑то текло. Это оказались слезы.

* * *

Эндрю выбрался в рабочую зону на грузовой палубе, неподалеку от главного шлюза. Люк из центрального ствола открывался у самого пола, и первое, что Эндрю увидел, были чьи‑то спешащие по коридору ноги. К шлюзу почти бегом двигались старпом Боровский и навигатор Кристоф Бульон. У обоих из‑под мышек торчали пятилитровые кислородные баллоны.
Боровский услышал, как чавкнула, распахиваясь, крышка люка, и резко обернулся, словно застигнутый на месте преступления.
— А‑а, это ты, — произнес он с облегчением. — Здорово. Ну что, видел гадов? Интересно, что у них за тяга, а?
— Антиграв какой‑нибудь, — сказал Эндрю, выкарабкиваясь из узкой круглой дыры. — Ох и дадут они нам жару...
— Вот именно, — кивнул Боровский. — А нашим хоть бы хны. Все так обрадовались, что не надо с Землей воевать... Как будто чужие лучше. Слушай, ты мне вот что скажи. Какой силовой кабель дольше служит, «восемнадцать би два», или «восемнадцать си восемь»?
— «Си восемь» лучше держит максимальную нагрузку, — объяснил Эндрю, вставая на корточки, чтобы закрыть люк. — А «би два» просто хороший надежный шнур. Кстати, нам он сейчас ни к чему. Я сам видел на складе две катушки.
— А нужно четыре, — сказал Боровский. — Ладно, посмотрим, что там у них есть.
— Зачем столько? — удивился Эндрю.
— Затем, что «Фон Рей» столько хочет за комплект прокладок. Кристоф, вы идите пока в катер, мне тут нужно проконсультироваться... Скажи, Энди, а ходовый процессор с мегадестроера нам никак не может пригодиться? У них должен быть резервный, если не пропили, конечно.
— «Гордон», что ли, грабить собрались? — удивился Эндрю.
— А ты что думал? Мы же его Рабиновичу отдаем. Ах да, ты еще не в курсе. Ну, Рашен хочет сделать красивый жест.
Эндрю почесал в затылке. Он все еще довольно плохо соображал и не до конца понимал, что творится вокруг, но идея Рашена ему понравилась. Боровский ждал ответа. Эндрю задумчиво посмотрел на баллоны, которые старпом крепко прижимал к бокам.
— А что, возьмите, — сказал он. — В крайнем случае на запчасти пойдет. Кстати, можно его тому же Рабиновичу и втюхать. Если он нас не поубивает до этого.
— Роберт свой мужик, — помотал головой Боровский. — Мы с ним договоримся. А насчет такой аферы я уже подумал. Ты понимаешь, нужно ведь сначала основной процессор «Гордона» сломать.
— Нехорошо это, — сказал Эндрю.
— Вот именно, — кивнул Боровский. — Ладно, я посмотрю, что еще там у них неплотно привинчено. Между прочим, что‑то ты, астронавт, хреново выглядишь.
— Невесомости перебрал. А что вы собираетесь выменять на кислород? Кому он нужен?
— Наш кислород нужен всем. — усмехнулся Боровский. — Он у нас фирменный. Очень жидкий. Ну, пока! — и убежал к шлюзу.
Эндрю тупо кивнул и, придерживая голову рукой, чтобы не так кружилась, поплелся в глубь рабочей зоны.

* * *

Дверь медчасти отодвинулась ровно настолько, чтобы в нее просунулся могучий нос доктора Эпштейна.
— Ну? — спросил док неприветливо. — На что жалуемся, лейтенант?
— На обстановку в разгруженной зоне, — сказал Эндрю. — Я там почему‑то летаю.
— Долго? — спросил Эпштейн серьезно, не реагируя на шутку.
— Сегодня около трех часов.
— Ну и дурак. Погоди, я сейчас. — И дверь закрылась.
Эндрю устало прислонился к косяку.
Дверь отодвинулась снова и опять всего на несколько сантиметров. В щель просунулся ствол пневмоинъектора.
— Шею сюда, — приказал Эпштейн.
— А может, в плечо? — спросил Эндрю, опасливо косясь на ствол.
— А может, в сраку?! — поинтересовался док.
— Отчего вы, доктора, все такие злые... — пробормотал Эндрю, неловко выворачивая голову, чтобы Эпштейну было удобнее стрелять.
— Оттого, что астронавты такие идиоты. Выстрел!
— Ох! — сказал Эндрю, отскакивая и хватаясь за шею. — Спасибо, док. Извините.
— Ничего. Давай, иди спать. Ты кто у нас? Лейтенант Вернер?
— Он самый, док.
— Хорошо, я занесу в журнал. Восемь часов отдыха. Это приказ. Все, свободен.
— До свидания, — попрощался Эндрю с закрытой дверью и, потирая шею, уковылял к себе.
Эпштейн заблокировал дверь, прошлепал босыми ногами к рабочему столу и взял с него пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью. Выдохнул, сделал глоток, удовлетворенно крякнул и повернулся к саркофагу экспресс‑лаборатории. Под стеклом лежало обнаженное тело, и металлические щупальца деловито отдирали мясо от костей.
— Линда, солнышко, — попросил Эпштейн. — Будь добра, занеси в журнал — лейтенанту Вернеру сделана комплексная инъекция от «синдрома летчика». Показан восьмичасовой отдых. Строго показан.
Уютно свернувшаяся в кресле доктора Линда подтянула к себе контактную доску и сделала запись.
— Не будет ему восьми часов, — сказала она ощутимо пьяным голосом. — Его на «Гордон» отправят с вахтой Кендалл.
— Значит, там доспит, — безразлично произнес доктор. Экспресс‑лаборатория тихо звякнула, и на мониторе появились столбцы цифр. Некоторое время Эпштейн молча их рассматривал. Потом хмыкнул и через плечо бросил взгляд на Линду. — Ну что, сестренка, поднимай стакан, — сказал доктор. — Выпьем за упокой души Изи Мейера, человека, очень похожего на человека.
— Что, как настоящий? — спросила Линда. — Тогда выпьем.
Они чокнулись стаканчиками и сделали по глотку.
— Уфф, — выдохнула Линда. — Вещь. Слушай, а что дальше?
— А дальше генетическое исследование. Это все, что мы сейчас можем. Я думаю, этот Мейер действительно клон. Очень качественный, но все‑таки клон. Эх, узнать бы, что у него при жизни в мозгах было... Вот где разгадка.
— А может, это все‑таки настоящий Мейер, — произнесла Линда задумчиво.
— А кто тогда на «Скайуокере» погиб? Ты что думаешь, Вернер соврал насчет его останков? А жетон нагрудный где он мог взять? И вообще, зачем это ему?
— Ты материалы комиссии видел?
— Нет.
— И никто их не видел. Понимаешь, — сказала Линда глубокомысленно. — Энди Вернер, он, конечно, мужик что надо. Только вот не верю я ему. Какая‑то у него есть тайна, и очень серьезная, доложу я тебе. Оч‑чень серьезная. И вообще, он русский...
— Наш командир тоже русский, — напомнил Эпштейн.
— Рашен совсем другой русский, — отмахнулась Линда. — А, да не знаю я ничего... Ну, что прикажете, док?
— Иди сюда, ассистировать будешь.
— А это ничего, что я голая? — спросила Линда, вставая и потягиваясь.
— Очень даже ничего. Особенно спереди.
— А сзади?
— И сзади тоже красиво. Линда! Отстань! Не сейчас...
— Глупый, нам же одеваться через десять часов... Полная тяга. И вообще, может, это наш последний раз. Ты уверен, что боя не будет? Не с Рабиновичем, так с чужими...
Эпштейн прикрыл глаза и замычал от удовольствия, чувствуя, как ласковые руки стягивают с него комбинезон.
— Рабинович, конечно, не русский, — сказал доктор, — но он и не дурак. А чужие еще неизвестно, чего хотят. А я вот знаю, чего хочу.
— Это видно, — проворковала Линда, с восхищением глядя вниз.

* * *

Группа F брызнула в разные стороны и растворилась в пустоте. На прежнем курсе осталось только два корабля. От одного из них, маленького, отделился катер и пошел к другому, огромному. Шлюзовые ворота открылись и проглотили катер, словно муху.
Большой многоцелевой корабль «Джон Гордон» был разграблен. От него честно оторвали все, что можно было спереть без ущерба для ходовых качеств судна. Исчезли даже аварийные скафандры из главного шлюза. Внутри корабля обшивка была сплошь порвана в лохмотья, а с потолка свисали обрывки кабелей. Сонный Эндрю сначала только меланхолично цыкал зубом, натыкаясь на очередной факт мародерства, но потом споткнулся о забытый кем‑то посреди коридора ботинок, чуть не расквасил себе нос и проснулся.
— Не падать, — приказал Боровский, хватая Эндрю за ремень и помогая встать. — Ты нам живой нужен. Под тягой отоспишься. Кенди! Ну‑ка, держи своего красавца.
Ива крепко взяла Эндрю под руку. Вернер с умилением посмотрел на нее сверху вниз и украдкой поцеловал в макушку. Ива покраснела и легонько пихнула его локтем в бок. Сзади кто‑то одобрительно хихикнул.
По широченному коридору мегадестроера люди шли колонной по три, и им не было тесно. Десять человек вахты Кендалл, пятеро техников и трое стрелков, ведомые Боровским и Фоксом, медленно приближались к ходовой рубке, и топать им оставалось еще метров триста. Даже растерзанный по кусочкам, «Гордон» поражал воображение.
— Никто больше не спит? — поинтересовался Боровский, оборачиваясь. — Здесь носом клевать нельзя, а то с непривычки заблудитесь. Схему корабля всем раздали?
— Раздали, — ответил Фокс, временно исполняющий обязанности старпома. — Главное, чтобы переборки все на месте были. Судя по масштабам разграбления... Как ты думаешь, Энди, — позвал он Вернера. — Реакторы у нас в наличии?
Вернер усмехнулся и поманил к себе техников.
— По‑моему, сейчас будет развилка, — сказал он. — Этторе, тебе налево, дуй в реакторный отсек и действительно посмотри, все ли там на месте. Фред, за тобой управление огнем. Это три уровня вниз. Там много чего можно отвинтить, так что ты уж будь повнимательнее, ладно? Остальные в центральный ствол, задача та же. Как разберетесь, тут же докладывайте.
Техники разошлись, и уже через минуту все до единого исчезли в боковых проходах. Этим людям не нужно было ставить конкретные задачи, они и так знали, что к чему. Их профессия слишком напоминала медицину, и опытный сержант технической службы ценился на боевом флоте не меньше, чем мастер‑навигатор.
— Очень большой корабль, — задумчиво сказал Кристоф, разглядывая на ходу схему. — Ну просто очень большой. Надо же — теннисный корт!
— Вот, наверное, Задница сейчас на стенку лезет! — рассмеялся Фокс. — В крошечной однокомнатной каюте, без референтов, без охраны...
— Ничего подобного, — бросил через плечо Боровский. — У него и здесь каюта была маленькая. Эссекс не любит открытого пространства. Я когда был замом по боевой, спросил его однажды, что это он все по углам прячется. А он мне серьезно ответил — чем больше места, тем круче может разгуляться второй закон термодинамики...
— Псих, — заключил Фокс.
— Не больше, чем мы с тобой, — пробурчал ему в спину Вернер.
Слева на стене показалось обширное кровавое пятно. Боровский походя мазнул по крови пальцем и сунул его в рот.
— Какая жалость! — сказал он. — Всего лишь варенье. А я уже хотел испугаться... И долго нам еще? А, это малый конференц‑зал. Ну, теперь уже рукой подать.
Рядом с дверью, ведущей в конференц‑зал, кто‑то нарисовал красным маркером на ослепительно белой стене карикатуру на начальника штаба. Рисованный Эссекс выглядел как живой, хотя и был изображен буквально одним росчерком.
— И тут наш маньяк побывал... — шепнул Эндрю на ухо Иве.
— Ух ты! — восхитился Фокс, который тоже заметил рисунок. — Вот это да! Господа, смотрите! Автора! Автора!
Астронавты столпились у двери, бурно выражая свое одобрение народным творчеством.
Боровский, который ушел далеко вперед, остановился у вырванного с мясом из стены терминала внутренней связи и зачем‑то подергал изуродованную консоль.
— Эй, Жан‑Поль! — позвал его Фокс. — Ты это видел?! Роскошная живопись!
— Я вот что вижу, — хмуро процедил Боровский, наклоняясь и засовывая голову в зияющий проем. — Вернер! Энди, как ты думаешь, чем это сделали?
Эндрю подошел к Боровскому и осторожно потрогал оплавленный металл.
— Интересно, — сказал он. — А ведь это не резак, коммандер.
— Вот и я смотрю — не похоже что‑то. Конечно, это совершенно не мое дело, но, если бы меня спросили, я бы сказал, что консоль не резали. Ее отстрелили. Майк! Подойди‑ка. Тут по твоей части.
— По‑моему, и без Фокса ясно, — сказал Эндрю. — Ручной десантный лазер. Импульсный.
— Ну? — спросил Фокс, отодвигая Вернера и разглядывая консоль. — Ага! Ну и что такого? Просто кто‑то здесь с «маузером» развлекался.
— Почему именно с «маузером»? — удивился Боровский.
— Дырки здоровые. Наши лазеры слабее. А немцы делают машинки тяжелые, но очень мощные.
— Так, — сказал Боровский. — Нужно будет прочесать корабль. Ладно, в походе время найдется.
— Зачем? — в свою очередь удивился Фокс.
— В спецификации на БМК стрелковое оружие не значится. Кроме офицерских пистолетов, разумеется. Если бы Эссекс заныкал десантные лазеры, он бы уж не забыл их с собой забрать. Однако такого не случилось. А раз не забрал — может, и не знал о них вовсе. А кто ходил на «Гордоне» до Эссекса?
— Коммандер Фуш, — сказал Эндрю и вдруг потупился.
Боровский внимательно посмотрел на Эндрю, огляделся и увидел, что вокруг стоят люди и внимательно прислушиваются к их разговору.
— Продолжать движение, — неприязненно процедил Боровский. — Кенди, всех в боевую рубку. Мы догоним.
— Есть, — сказала Ива, бросила на Эндрю сочувственный взгляд и ушла. Навигаторы и стрелки потянулись за ней, время от времени оборачиваясь с нескрываемым любопытством.
— Насколько я знаю, коммандер Фуш был хронически не в ладах с экипажем, — сказал Боровский доверительным тоном. — У него уже бунтовала команда задолго до инцидента на «Декарде». Энди, я, конечно, лезу не в свое дело, но ты скажи — Фуш боялся мятежа? Ждал его?
— Я вас понял, Жан‑Поль, — кивнул Эндрю. — Мне, разумеется, ничего не известно про нелегальный склад оружия на «Гордоне», но... Думаю, вы правы. На «Декарде» такой склад был. И Фуш действительно ждал мятежа. Иногда мне кажется, что он его просто хотел. Провоцировал. Только, когда поднялся бунт, Фуш не успел раздать оружие верным людям. Не дожил. Впрочем, это неважно.
— Где он прятал лазеры? — спросил Боровский. — И сколько?
— В одном из аварийных модулей. Я думаю, в том, который ближе к его каюте — модуле боевой рубки. А сколько... На «Декарде» — не меньше сотни. Да... — Эндрю помотал головой, вспоминая. — Не ходите на десантниках, Жан‑Поль. И ты, Майк, если занесет тебя судьба на десантник, беги оттуда со всех ног. Вот где действительно сумасшедший дом. У нас даже откровенные психи вполне домашние. А там... Простите, господа. Вырвалось.
— Пустяки. — сказал Фокс, кладя руку Вернеру на плечо. — Забудь. Слушай, Жан‑Поль, я не понял, ну, допустим, найдем мы здесь дюжину‑другую «маузеров». А на хрена они нам?
— Ты что будешь делать, если абордаж? — спросил Боровский. — Ручки кверху, ножки врозь?
— Абордажа не будет! — ответил Фокс уверенно. — Зачем я здесь, по‑твоему?
— Мы, кажется, вообще не собирались воевать, — напомнил Эндрю.
— Это мы, — сказал Фокс. — А вдруг Рабинович начнет дурака валять?
— Да при чем тут Рабинович! — воскликнул Боровский. — Бобби нас не тронет, вопросов нет. Что он, самоубийца? У него жена, дети... Блин, у меня ведь тоже! — добавил он с некоторой растерянностью в голосе. — Ладно, проехали. А вот когда к Земле подойдем, могут быть эксцессы. Все может случиться.
— Хорошо. — кивнул Фокс. — Согласен. Только чур, моих бойцов к розыску не привлекать. У нас и без того хлопот полон рот, не хватало еще какие‑то пукалки по углам вынюхивать.
— Энди. — неожиданно сменил тему Боровский. — А кто все‑таки остановил мятеж на «Декарде»? Кто реактор катапультировал?
Вернер шевельнул плечом, сбрасывая с него руку Фокса.
— Знаете, Жан‑Поль, — сказал он угрюмо, — вы меня совершенно не жалеете. Хотя тоже попробовали, что такое желтый дом.
— Тебя вылечили, — заметил Боровский. — Разве нет?
— Вылечили. А мне до сих пор страшно, — очень тихо произнес Вернер. — Мы когда потом на «Виггине» разлетелись к едрене матери в очень мелкую стружку, я и глазом не моргнул. А годом раньше, на «Декарде», я молиться был готов. Понимаете?
— Извини, — сказал Боровский. — Честно, извини. Ты же в курсе, я параноик, ну что с меня возьмешь? Пойдем, что ли. До полной тяги... — он посмотрел на часы, — восемь с половиной. Если, конечно, все реакторы по деталям не растащили.
— Ерунда, — усмехнулся Фокс. — Сказано же было — орудия и ходовую часть не портить.
— Терминалы из стен выковыривать тоже не просили. Тем более — лазерами.
Впереди замаячила дверь боевой рубки. На двери было крупно написано синим вкривь и вкось: «Essex is Asshole». Знаменитая формула, когда‑то открытая Рашеном. Эссексу как раз дали контр‑адмирала, и Рашен вдруг начал хохотать. Его спросили, в чем дело, и он объяснил, что английское «rear admiral» очень смешно звучит в русском контексте — «задний адмирал». Просто англоязычная публика тут юмора не видит, она привыкла. А у Эссекса еще и фамилия созвучна с «эсхолл», так что, выходит, звание это как раз для него. Задница, он и есть Задница.
— Это ж надо так надругаться над хорошим кораблем! — возмутился Боровский. — Мало того, что разворовали все...
— Вы кабель‑то достали? — вспомнил Эндрю.
— И достал, и на прокладки махнул. А ходовой процессор не успел. Когда я пришел, от него только корпус и остался. Ничего, мы тут еще пошуруем. Ни грамма родного железа врагу! Вообще, хорошенький подарочек мы Рабиновичу везем... Тут ремонта будет миллионов на десять.
— Подорвем экономику полицейских сил! — расхохотался Фокс, вытащил из кармана сигару и принялся ее раскуривать.
— Вообще‑то, сейчас это мой корабль, — заметил Боровский, унюхав дым. — Но поскольку ты у меня вроде бы старпом, пусть и временно... Так что травись. Знай мою доброту. Учись грамотному обращению с подчиненными.
— Угу... — промычал Фокс, упоено дымя.
— Спасибо вам, Жан‑Поль, — неожиданно сказал Эндрю.
— Пожалуйста, — улыбнулся Боровский. — А за что?
— За «Декард». Вы заставили меня вспомнить, и я вдруг почувствовал, что мне уже не так больно. Понимаете, я много лет прячу в себе этот ужас, а сейчас вот... Кажется, все перегорело. Меня ведь там здорово покалечило. И это я катапультировал реактор.
— Я так и думал, — кивнул Боровский. — Поэтому ты и здесь. Ты, Майк, Иветта... Не хватает только Алекса и Задницы. И Абрам бы нам сгодился.
— Твою мать, до чего же нас мало! — воскликнул Фокс.

* * *

Когда «Гордон» и «Тушканчик» завершили торможение у границы Пояса, Боровский тут же развил на вверенном ему борту нездорово бурную деятельность. Рашен специально оставил день свободного полета до встречи с полицейской эскадрой, чтобы все детально обдумать и заодно дать людям привести себя в порядок. Боровский решил из этого дня выжать все, что можно.
Первым делом он затребовал на «Гордон» дневальных с «Тушканчика», чтобы организовали челночные рейсы с награбленным барахлом. Невероятных размеров куча всякой дряни уже забила доверху грузовой шлюз и проявила тенденцию к расползанию в глубь корабля. Прибывшие дневальные, отворив люк, уперлись в эту груду металлолома и замерли в тихом ужасе. Просочиться внутрь «Гордона» и попрятаться они не могли. Сымитировать какой‑нибудь отказ техники и улететь обратно, бросив все так, как есть, — тоже. На этот случай их в шлюзе поджидал Боровский.
— Ну что же, — раздался его приглушенный расстоянием голос с противоположной стороны кучи. — Там с краю ящики лежат, вот с них и начинайте. Дюжина ящиков с эмблемой «Маузерверке».
— Господин коммандер, сэр! — крикнули ему. — Вы эту посудину совсем выпотрошили, или у вас там внутри хоть что‑то осталось?
— Пока не увижу ваши рожи, отдыхать не дам, — предупредил Боровский, игнорируя шутки. — И если хоть раз задержитесь на «Тушканчике» дольше пятнадцати минут — пеняйте на себя.
— Значит, сверху надо брать, — заметил один из дневальных, обреченно поднимая глаза туда, где куча смыкалась с потолком.
Катер начал сновать между кораблями. Боровский со своей стороны придирчиво допрашивал, что именно взяли, и ставил пометки в импровизированной накладной. Через час он сорвал голос и догадался общаться с грузчиками по интеркому. Еще часом позже откуда‑то сверху просунулась красная от натуги сержантская физиономия и сказала:
— Здрасте, господин коммандер, сэр. Что‑то вы с лица спали. Плохо кормят тут?
— Весь в заботах, — миролюбиво объяснил Боровский. — Ну, как там наш «Махди»?
— Летает потихоньку. То есть за время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось.
— Ну‑ну. Вернусь — проверю. А прокладки новые как держат?
— Давление в норме, сэр.
— Что господин адмирал?
— Да вроде ничего. Ругается.
— В чем дело? — тут же насупился Боровский.
— Говорит, без вас на борту непорядок, господин коммандер, сэр! Бардак, говорит.
— Наверное, опять в коридоре на голую бабу наткнулся, — пробормотал Боровский себе под нос.
— Да вы что, сэр! Какие могут быть голые бабы, мы же под ускорением шли...
— Голая баба это такая вещь, друг мой, — сообщил Боровский глубокомысленно, — которая всегда может быть...
Сержант на всякий случай подался назад.
— Ну хорошо, — сказал Боровский. — Спасибо за новости. Продолжайте разгрузку. Много там еще?
— Ужас. А дежурный по складам говорит, что уже класть некуда.
— Дежурному я потом объясню, как пользоваться складскими помещениями. Будет ерепениться, скажите — Боровский приказал, и все тут. Ладно, ступайте работать.
— Простите, сэр, но вы говорили, что когда...
— Работайте, молодой человек. Отдыхать на том свете будем.
Расстроенный сержант выполз задом из кучи, начал спускаться, зацепился за какой‑то ящик и грохнулся вниз.
— Ну? — спросили его.
Сержант вместо ответа покрутил у виска пальцем.
— Разделимся пополам, — сказал он. — Половина грузит, половина лежит. А то ведь так и надорваться недолго.
— Ты бы сначала микрофон выключил, кретин! — раздался из динамика голос Боровского. — Ну сколько вас учить можно, остолопов, таким элементарным вещам?! Совершенно не умеете нести службу. Прямо стыдно мне за вас...

* * *

Эндрю сидел на краю бассейна, почесывая отмытую до красноты голую задницу, и наблюдал, как поднимается вода. Бассейн на «Гордоне» был двадцати пяти метров в длину, прямо как в пятизвездочном отеле на Земле. Ива вышла из душевой и прикрыла за собой дверь.
— Может, запереть? — спросил Эндрю.
— Да никто не придет, — ответила она. — Спят все. Один Боровский в грузовом шлюзе, никак от своего барахла оторваться не может.
— Ну, тогда иди ко мне.
— А вот не подойду.
— Это почему же?
— Ты меня сначала поймай.
— А если не поймаю?
— Как это — не поймаешь? — удивилась Ива. Она тоже была сейчас, как и Эндрю, вся розовая и с ног до головы в мелких капельках воды. Кто не ходил неделями в спецкостюме, не знает, какой это кайф — раздеться и встать под душ. — Еще как поймаешь. — сказала Ива, заглядывая издали Эндрю между ног.
— Как раз теперь вряд ли. Бегать неудобно.
— А я поближе к тебе подойду. Вот так.
— А можно еще?
— У‑у, противный! Вот тебе за это! — Ива рассмеялась и кувыркнулась с бортика головой вниз, подняв радужный фонтан брызг.
— Ах, так! — закричал Эндрю. — Ловите глубинную бомбу, капитан! — и тоже бросился в воду.
Ива плавала неплохо, но Эндрю еще лучше. Несколько минут он гонял ее от бортика к бортику, а потом зажал в углу, возле лестницы, повернул лицом к себе и крепко обнял.
— Сейчас вы будете торпедированы, капи... — Договорить он не успел, потому что его уже целовали, страстно и даже где‑то взахлеб. Через мгновение влюбленные от полноты чувств с головой ушли в глубину.
Сначала они делали это в воде, что оказалось для обоих ново и интересно. Потом выяснилось, что все‑таки нужно за что‑то держаться, а держаться уже не было сил, и они перебрались на бортик. И там, на бортике, на пластиковом матрасе, который забыл оприходовать Боровский, произошло нечто волшебное, во что Ива раньше отказывалась верить. Эндрю сделал ей так безумно хорошо, что Ива громко кричала и под конец даже на миг потеряла сознание.
— Что ты со мной делаешь? — прошептала она, с трудом приходя в себя.
— Я тебя люблю, — ответил Эндрю очень серьезно.
— Милый... — Ива провела кончиками пальцев по его изувеченной груди, потом взяла за руку и нежно поцеловала длинный белый шрам. — Это тот самый десантник? — спросила она. — «Декард»?
Эндрю кивнул.
— Ты обещал как‑нибудь рассказать мне, — напомнила Ива. — Не забудь.
Эндрю откинулся на спину и провел ладонью по глазам.
— Все рассказать? — спросил он. — Как было на самом деле?
— Ты не можешь? Тебе запретили? — догадалась Ива.
— Мне запретили, — кивнул Эндрю. — Но тебе я расскажу. Наверное, ты должна это знать. Понимаешь, любимая, ты... Если можно применить к тебе это слово, ты — рыцарь. Честный вояка. Адмирал Рашен в молодые годы, с той всего лишь разницей, что ты девочка, а он мальчик.
— Наверное, — согласилась Ива. — Рашен мне как родной. Иногда мне кажется, что мой отец такой же был.
— Вы действительно очень похоже себя ведете. Мне‑то видно со стороны, тем более что я старика много лет наблюдал, а ты и так вся как на ладони. И он тебя за это любит, за то, что... Как бы это сказать. Понимаешь, в его жизни всегда было место подвигу. Это у него естественная реакция на опасность — не бежать, не прятаться за других, а совершить поступок. Даже через силу, даже через «не могу». Он и меня этому учил. Правда, не вышло. Я по жизни не рыцарь совершенно. Мне для подвига нужен какой‑то очень серьезный повод.
— Повод для подвига! — продекламировала Ива. — Не звучит. Мягко говоря, издевательская метафора.
— А я к этому и веду. Бывают люди, которые в нештатной ситуации борются в первую очередь за свою жизнь. Ты можешь спасать целый корабль, но делаешь это на инстинкте самосохранения. И таких людей большинство. А есть немногие, в первую очередь спасающие других, исполняющие какой‑то долг, ну, ты понимаешь. Таким повода не нужно, у них серьезное решение принимается на другом уровне. По велению сердца, как принято говорить. Вот такие вы с Рашеном. А я — из тех, из большинства.
— Ну и что?
— Понятия не имею, — сказал Эндрю. — Это я просто думаю вслух.
— Ты что‑то не так сделал там, на «Декарде»? — осторожно спросила Ива.
— Не знаю. Может, ты мне объяснишь, так или не так.
— Пойдем в каюту, — предложила Ива. — Ляжем, обнимемся, я буду тобой любоваться, а ты мне будешь рассказывать.
— А можно я тоже буду тобой любоваться? — спросил Эндрю, впервые улыбнувшись с того момента, как ударился в философию.
— Обязательно! — рассмеялась Ива.

* * *

Как и все десантники, «Рик Декард» был цилиндрической самоходной баржей километровой длины, густо облепленной снаружи посадочными средствами. Половину внутреннего объема «Декарда» занимали тренировочные залы и казармы на тысячу пятьсот человек, другую — ходовая часть и служебные помещения экипажа. Орудий десантнику не полагалось, его задачей было таскаться в хвосте атакующей эскадры и после артподготовки бросать на вражескую поверхность тяжеловооруженную пехоту.
Пушечное мясо, в роли которого выступал размещенный на «Декарде» усиленный десантно‑штурмовой полк, мало походило на легендарный земной спецназ времен Заварухи. Диверсионные подразделения, где каждый отдельный боец стоил целого пехотного взвода, ушли в прошлое за ненадобностью. Осталось только название — «десант». Еще остались устрашающие эмблемы, гордые лозунги и разноцветные береты. Только люди были совсем другие. Земля не могла расходовать на войне ценный материал. В десант шли отходы воспроизводства. Человеческий шлак. Вернер довольно часто бывал в казармах, проверяя работу систем жизнеобеспечения. Сначала он появлялся там с бригадой, но вскоре начал ходить один. Так ему показалось надежнее. Он предпочитал кому‑нибудь из солдат дать подержать свои тестеры, на что бойцы мгновенно соглашались с почти детской гордостью. Это было полезнее для здоровья, чем телом заслонять техников, которым десантники так и норовили заехать в лоб. Профессиональные астронавты чересчур явственно выказывали десанту свое презрение. А Вернер, хоть и тоже астронавт, был не такой. Он слишком хорошо понимал, что значит считаться изгоем. Поэтому в казармах его не обижали и считали почти за своего. Он даже завел себе подружку во взводе связи — красивую, тупую, как компьютер, психопатичную и бисексуальную. Это было достижение — обычно барышня из десанта скорее дала бы астронавту в рыло, чем еще чего‑нибудь.
Экипаж смотрел на Вернера косо, плевался за его спиной и объяснял такие выкрутасы тем, что Эндрю русский, человек без роду и племени, а значит, по жизни неразборчивый в контактах. Вернер молча занимался своим делом. Обстановка на «Декарде» его раздражала. Он не ходил раньше на таких кораблях, где люди делились на «наших» и «не наших». Перманентный конфликт между экипажем и его живым грузом, всегда готовый вылиться в драку, был в глазах Эндрю полной дикостью. К тому же неврастеник Фуш этот конфликт не только поддерживал, но даже и усиливал, постоянно собачась с десантным начальством.
Эндрю с удовольствием свалил бы из этой клоаки, но у него была на тот момент ограниченная годность «по психике». Старые травмы, полученные на «Фон Рее» во время нырка в Юпитер, давали себя знать, Эндрю принимал транквилизаторы и с нетерпением ждал очередной медкомиссии. В дрязгах между флотскими и пехотой старался не участвовать и вообще держался особняком. На судне было неспокойно, а в случае больших неприятностей Эндрю предпочел бы оказаться на стороне тех, кто лучше обучен рукопашному бою.
Тем более что он десантников научился жалеть. В десант нанимались интеллектуально отсталые и бесплодные. Зачастую рейнджер страдал и тем и другим сразу. Вся система вербовки строилась на убеждении человека в том, что лет за десять он (если выживет, конечно) заработает достаточно для сложной операции или покупки донорских клеток. Некоторым из десантников на самом деле удавалось, пройдя огонь и воду, выйти на пенсию и завести детей. Но большинству из них уже сама армейская жизнь оказывалась достаточной премией. Вырваться в армию с гидропонной фермы или из литейного цеха тоже было непросто — требовались хорошие физические кондиции, выносливость и придурковатая отвага. Десантники собой гордились и искренне любили свой образ жизни. Если ты с четырнадцати лет вкалывал на хлорелловой плантации, а придя домой, вынужден был сам думать, чего тебе пожрать и на какие деньги, то, конечно, после этого четкий и размеренный казарменный быт покажется раем. Ты окружен грубоватой, но реальной заботой, всегда сыт, чисто вымыт и не страдаешь недосыпанием. Короче, вытащил счастливый билет. Тем более что помимо всего прочего десантников заставляли учиться — некоторых просто грамоте, а кого и в университетском объеме. В десанте не было элиты, точнее, ее взращивали из своих же, каждый офицер начинал сержантом, и это тоже был хороший стимул для неотесанных пролетариев. Их генералы выкарабкивались из того же дерьма и служили живым примером успеха.
На «Декарде» пехота с утра занималась боевой учебой, после обеда садилась за парту, вечером устраивала пляски и спортивные игры, а ближе к ночи трахалась попарно и группами в специально отведенных помещениях. Иногда в казармах завязывались потасовки, но жертв обычно не было — по закону убийцу ждал расстрел на месте. Для серьезных разборок служили третейские суды, на преступников имелся полноценный трибунал, вора или насильника могли загнать на каторгу или отправить в штрафбат. Десантное начальство рулило железной рукой. Флотский командир, исполнявший при десанте функции перевозчика, в его внутренние дела никогда не вмешивался.
Но в то же время командир десантного планетолета был на территории судна главным. И ключи от арсенала тоже находились не у пехотного дежурного офицера, а у старшего бодрствующей вахты. Один случайный выстрел из лазерного штурмового ружья мог натворить на борту столько дел, что ни о каких занятиях с тяжелым оружием не было и речи. Конечно, ни импульсный «вестингауз», ни даже «маузер» не продырявил бы наружную обшивку. Но порвать коммуникации было ему вполне под силу. Так что пехота тренировалась с макетами, а астронавты охраняли от нее арсенал, за что удостаивались отдельного презрения.
К началу второй марсианской кампании Вернер отслужил на «Декарде» полгода. Судно провело три учебных выброски, один ходовой тренаж, и все шло как по маслу. Два мира — десантников и астронавтов — заняли наконец‑то вооруженный нейтралитет и почти не пересекались между собой. Если не считать нескольких расквашенных носов еженедельно, обстановка на борту царила почти безмятежная. Подружка Вернера говорила, что он прелесть, в казарме его всегда ждал стакан. Войны не предвиделось, пехота накачивала мускулы и повышала свой интеллектуальный уровень. Десантный полковник и коммандер Фуш принципиально общались только через адъютантов. Тупеющие от безделья навигаторы учили ходовый процессор ругаться матом. Процессор упирался, как живой.
Когда стряслась беда, «Декард» заканчивал учебный поход, болтаясь в арьергарде эскадры Баскина. Внизу был Марс.

* * *

Неприятности застигли Эндрю в патетический момент, с отрешенным взором сидящим на толчке. Вдруг загремели колокола громкого боя. Эндрю ругнулся, спустил воду, загерметизировал унитаз и, держа руками штаны, побежал к себе надевать спецкостюм. Колокола звенели, не переставая. «Это не учебная», — с удивлением подумал Эндрю и выругался крепче. Он не хотел на войну. Ему надоело участвовать в бессмысленном кровопролитии, к тому же он начинал подозревать, что его утомил космос.
Навстречу пробежал мужик с разбитой мордой и безумным взглядом — старпом. Эндрю удивился еще больше, старпому полагалось сейчас быть на вахте. Решив не делать поспешных выводов, Эндрю прыгнул в лифт, через три секунды выскочил из него на технической палубе и тут же огреб тяжелым по макушке.
Очнулся он, лежа на жестком, с туманом перед глазами и кровью на губах. Кто‑то бросил ему в лицо мокрую салфетку. Эндрю машинально утерся, попробовал оторвать голову от пола — это был именно пол — и взвыл от головной боли.
— Не трепыхайся, лейтенант, — сказали ему. — Лежи, отдыхай.
— Что случилось? — пробормотал Эндрю. — В нас попали?
— Вроде того. Все узнаешь в свое время.
Эндрю подумал, что если он сейчас живой, то о нем и дальше позаботятся, и закрыл глаза. Тем более что все равно толком ничего разглядеть не мог.
Рану на голове ему почистили и залили клеем, потом сделали какую‑то инъекцию, от которой Эндрю тут же начал зевать и провалился в сон. Проснувшись, он с удивлением обнаружил себя пристегнутым к креслу и с непонятными датчиками на висках. Перед креслом был стол, а за ним сидели пехотный капитан и полковой главврач.
Обоих Эндрю знал в лицо, и сейчас лица эти не предвещали ничего хорошего. Главврач угрюмо смотрел на торчащий из стола монитор, а капитан стеклянно таращился Эндрю в переносицу.
— Имя, звание, квалификация, должность, — сказал капитан бесцветным голосом.
— Эндрю Вернер, лейтенант флота, мастер‑техник, старший техник БДК «Декард», — тупо ответил Эндрю. Скосив глаза, он прочел маркировку на панели кондиционера. Судя по цифрам, каюта располагалась в глубине служебной палубы. Эндрю догадался — это пост контроля вещевой службы. Он здесь и был‑то всего один раз, когда становился на довольствие.
— Вы марсианский шпион? — спросил капитан.
— Чего?! — опешил Эндрю.
— Вы осуществляете на корабле подрывную деятельность? — гнул свое капитан, будто не заметив удивления допрашиваемого.
— Ты что, капитан, ebnulsya? — спросил Эндрю.
Его ткнули сзади в болевую точку, и он вскрикнул от неожиданности.
— У вас есть приказ саботировать выброску десанта на Марс?
— Я ни в чем не виноват! — заявил Эндрю.
Его ткнули снова, на этот раз больнее. Эндрю с удовольствием плюнул бы в обидчика, но не мог повернуть голову — ее тоже прижимал ремень.
— Отвечать на поставленные вопросы, — сказал капитан. — Вы марсианский шпион?
— Нет, — вздохнул Эндрю. Он еще не совсем понимал, что происходит, но его уже терзали нехорошие предчувствия.
— Вы состоите в половой связи с младшим сержантом Джордан?
— Ничего себе...
— Отвечать!
— Ну... Да.
— Джордан склоняла вас к предательству в пользу Марса?
Эндрю тоскливо закатил глаза. Перед его внутренним взором предстала Дженет Джордан. «Я бы хотела родить от тебя, Энди. Лет через пять, если меня починят, конечно, и если будем живы... Сделаешь?» Эндрю соврал, что сделает. Он не любил Дженни и не хотел, чтобы его дети бродили неизвестно где и росли в компании недоумков. Но и обидеть Дженни не мог, она ему ничего плохого не сделала, даже наоборот. Была в ней какая‑то неожиданная чистота, может, оттого, что в казарме она спала только с девочками и не давала повода размышлять, какой ты у нее сегодня по счету мужик.
— Да чего вы от меня хотите?! — взмолился Эндрю. — Я лояльный. Я верен присяге. Что происходит?!
— Мы хотим ответов, лейтенант. Джордан склоняла вас к измене, да или нет?
— Нет, не склоняла. Слушайте, я что, арестован? Тогда предъявите обвинение!
— Кто‑то из десантников склонял вас к измене?
— Нет!
— Вы знали о тайном складе оружия?
— О каком еще, мать твою, складе оружия?
На этот раз ему сделали очень больно.
— Не‑е‑ет! — заорал Эндрю. — Отстаньте, suki! Ничего я не знаю! Уберите вашего урода! На хрена этот полиграф?! Чтоб вас...
— Он в порядке, — сказал молчавший до этого главврач. — Он наш.
— Развяжите его, — приказал капитан. — А что такое полиграф, лейтенант?
— Детектор лжи, — объяснил Эндрю, постепенно успокаиваясь.
— А‑а... Ясно. Вы хотели знать, в чем дело. У нас проблемы, лейтенант Вернер. Извините за допрос, но это была вынужденная мера.
— А прикладом по голове — тоже вынужденная мера?! — поинтересовался Эндрю сварливо. Ремни отстегнулись, он повернулся и увидел у себя за спиной какого‑то громилу с нашивками капрала и автоматом под мышкой.
— Урод, — сообщил ему Эндрю, отлепляя от головы датчики и бросая их на стол. Капрал даже ухом не повел.
— Это вас не прикладом, — сказал капитан. — Это ребром ладони. И вовсе не мы. Наоборот, мы вас отбили.
— У кого?! У марсиан, что ли?
— У мятежников, лейтенант. К вашему сведению, на корабле сейчас идет бой. Некоторая часть бойцов... Разумеется, незначительная часть, поддавшись агитации марсианских шпионов, отказалась от выброски. Агентов врага мы обезвредили, но мятежники, понимая, что их теперь ждет, не хотят сдаваться и оказывают нам ожесточенное сопротивление. Несколько судов эскадры Баскина идут нам на помощь, но там нет пехоты, и мы все равно должны гасить мятеж сами. В противном случае «Декард» может быть просто расстрелян. Впрочем, мы справимся раньше. Вот такие дела, лейтенант.
— Отказались от выброски... Так что, все‑таки война?
— Ну, не так масштабно. Скорее, маневр устрашения. Марсиане лезут в наши внутренние дела. Решили диктовать Земле условия.
— Н‑да... И что, действительно были их агенты на борту?
— Были. Слушайте, лейтенант, мы сейчас где‑то в двадцати мегаметрах от поверхности. Ускорения нет, скорость... Ну, сами посмотрите. Успеете затормозить эту баржу в пяти мегаметрах?
Эндрю обалдело вытаращился на капитана.
— Мне горько это говорить вам, — сказал капитан. — Но так получилось, что вы единственный член экипажа, оставшийся в живых.
— Yo‑moyo... — пробормотал Эндрю, не веря.
— Мы обязаны затормозить, лейтенант. Мятежники отступили к третьему десантному шлюзу и закрепились там. Выкурить их оттуда дело нелегкое, может затянуться на несколько часов. К сожалению, у них лазеры, а у нас только автоматы. Если «Декард» за это время приблизится к Марсу на два‑три мегаметра, предатели могут попробовать сброситься вниз и перейти на сторону красножопых. А это уже непорядок.
— Откуда у них лазеры... — задумался вслух Эндрю, смутно догадываясь откуда.
— Похоже, у них был секретный арсенал. К сожалению, мы о нем не знали.
— Ясное дело, что не знали, — невесело усмехнулся Эндрю. — Его ведь коммандер Фуш устроил.
— То есть?! — изумился капитан.
— У Фуша были не в порядке нервы. Он панически боялся мятежа. Доверял только флотским офицерам. Перетащил несколько ящиков с лазерами в один из аварийных модулей и сказал, что, если пехота начнет возникать, он нас вооружит и мы десанту устроим Полночь. Извините, конечно, но это его слова.
— Кто говорил, что умеет работать на детекторе лжи?! — окрысился капитан на главврача.
— Я не говорил, что умею. Я говорил, что попробую...
— Ну и ну... — пробормотал капитан. — Теперь все понятно. Они ведь начали с того, что захватили коммандера Фуша. Старый пердун! Капрал, вы слышали? Бегом к полковнику с докладом! Потом назад. И выясните мне, как там дела.
Капрал вышел из каюты. Капитан покачал головой и закусил губу. Эндрю с интересом посмотрел капралу вслед. Судя по всему, бравые вояки то ли разнесли вдребезги корабельный пост внутренней связи, то ли потеряли его. А где же тогда их мобильные рации? Почему они в легкой учебной форме? Что‑то не похоже это на успешное подавление мятежа...
— Ну, вы даете, господа астронавты... — сказал капитан. — Прямо не знаю, Вернер. Склад оружия втайне от нас... Это же чистой воды измена. Расстрелять вас, что ли?
— Пожалуйста, — согласился Эндрю. — А кто тормозить будет? И вообще, при чем здесь я? Я этих лазеров в глаза не видел.
— Но слышали ведь! Не понимаю, почему никто из ваших не догадался прийти и доложить?..
— Десант умеет восстанавливать против себя астронавтов, — заметил Эндрю. — Ваши говенные рейнджеры...
— А вы только и умеете, что трахаться с предателями родины, — перебил его капитан. — Учтите, лейтенант, ваша связь с Джордан еще будет предметом разбирательства.
— Она с ними? — спросил Эндрю.
— Она убита, Вернер. Она пыталась сдаться нам, и за это мятежники ее пристрелили.
Эндрю провел рукой по лицу. Дженни... Это уже не имело значения. Живая или мертвая, она была сама по себе. А он, Эндрю Вернер, должен был сейчас выбирать, что делать. Но Дженни... Как жаль.
— Я вам даже не соболезную, Вернер, — заметил капитан мстительно.
«Раздавлю, — подумал Эндрю. — Мне бы только добраться до спецкостюма, и я их всех раздавлю перегрузкой. А сам уйду на десантном боте. Пусть они об Марс размажутся, все до единого, и правые и виноватые, и хорошие и плохие».
— Астронавты! — сказал капитан, словно выругался.
«Мой запасной спецкостюм в центральном стволе, — думал Эндрю. — До ближайшего лаза отсюда два шага. Аварийный ход „Декарда“ восемь „же“. Точно, раздавлю. Если только...»
— У мятежников есть спецкостюмы? — спросил Эндрю.
— А в чем дело? — встрепенулся капитан.
— Я спрашиваю, есть или нет?
— Есть. Штурмовая броня. И у нас есть.
«Так... Я помню, эта броня держит пятнадцать „же“. Фокус с перегрузкой отпадает. Но спецкостюм мне все равно нужен, его не каждая пуля берет. Что же делать? Лезть в невесомость, в центральный ствол. В любом случае. Там я что‑нибудь придумаю».
— Почему вы тогда в легкой форме? — заметил Эндрю.
— Вы много вопросов задаете, лейтенант. Между прочим, вы так и не ответили, успеем мы затормозить или нет.
— Зависит от скорости. Да вы не волнуйтесь, если Баскин в курсе, что мы потеряли управление, он подгонит сюда пару бэттлшипов и подцепит «Декард» за бустерный крепеж. Конечно, наша «баржа», как вы изволили выразиться, тяжелая, но у бэттлшипов хорошая тяга.
Главврач неожиданно встал и принялся нервно ходить туда‑сюда по каюте.
— У нас нет связи с Баскиным, — признался капитан. — Мы только предполагаем, что он идет к нам. Должен идти. События на «Декарде» развиваются уже три часа. Мятеж начался почти сразу после объявления военного положения.
— Поздравляю, — сказал Эндрю. — Тогда нам pizdets.
— Что? — не понял русского слова капитан.
— Эх, пехота... Ты не на поверхности, — объяснил Эндрю. — Любой групповой маневр в пространстве идет по заранее отработанной схеме. Этих схем миллион, на любой случай жизни. Если военное положение объявлено, значит, эскадра уже отрабатывает какую‑то схему. Дежурный навигатор заряжает ее в ходовой процессор, и дальше судно пилит на автопилоте. Сохраняя радиомолчание, между прочим. Конечно, другие суда активно маневрируют. Но «Декарда» это не касается. Наше дело идти к заранее намеченной точке выброски. Ясно?
— И что, вводных никаких больше не будет? — осторожно спросил капитан.
— Слушайте, капитан, вы кто такой вообще? — удивился Эндрю. — Интендант какой‑нибудь? То‑то я смотрю, вы к складам жметесь...
— Я начальник разведки полка!!! — заорал капитан, покрываясь красными пятнами. — Отвечать мне!!!
— Что‑то капрал ваш куда‑то запропастился, — заметил Эндрю самым что ни на есть мирным тоном.
— Сволочь русская! — капитан грохнул по столу кулаком. — Отвечать! Будет связь или нет?!
— В ближайшие часы точно не будет. Повторяю, мы сейчас эскадре не нужны. Мы же не дестроер, мы, как вы правильно заметили, «баржа». Нам спешить некуда, Баскин должен сначала отстреляться по поверхности.
— Но штаб эскадры должен контролировать наше положение, — заметил капитан, сбавляя тон.
— А он и контролирует. «Декард» сейчас движется? Движется. Ускорения нет? Нет. Значит, так и надо. Мы же на автопилоте. А три часа — это пустяк. Им и в голову не придет, что у нас тут нелады. Вы лучше надевайте свою броню, мужики. Ходовой процессор может в любой момент дать полную тягу.
— Вы разрешите мне уйти? — тут же спросил главврач.
— Убирайтесь! — рявкнул капитан. — И посмотрите, что там. Пришлите назад этого кретина, в конце концов!
— Вы меня собираетесь вести в ходовую рубку, или как? — спросил Эндрю. — Не исключено, что у нас времени в обрез.
— Мы... — начал было капитан, но договорить не успел.
Каюту потряс мощнейший взрыв. Кресло, в котором был Эндрю, сорвалось с креплений и вместе с седоком шмякнулось о стену.

Когда Эндрю пришел в себя, первым, что он увидел сквозь застилающий глаза туман, оказалась унылая физиономия главврача.
— Здрасте, доктор, — сказал Эндрю. — А что это вы тут?..
— Лежите, не двигайтесь. Вторая контузия у вас за день...
— А когда была первая? — удивился Эндрю. — Что происходит? В нас попали?
— Попали, не сомневайтесь. В вас, лейтенант, попали точно.
— Не помню. — вздохнул Эндрю. — Война, что ли? Гадость какая...
Тут доктора отодвинули, и в поле зрения возникли какие‑то полузнакомые ухмыляющиеся морды.
— Ну, ты везунчик, лейтенант! Поздравляем с днем рождения! Считай, у тебя жизнь заново начинается...
— Я знаю, что у меня начинается, — сказал Эндрю сварливо. — Динамическая невралгия на почве серьезной подрывной контузии, вот что у меня начинается. Вы лучше, мужики, отойдите, а то еще сблюю...
— Похоже, он совсем не рад нас видеть, — заметила одна из морд.
— А от этой, как ее... невралгии — что, на самом деле блевать тянет?
— Меня от твоей рожи блевать тянет. Пойди умойся, подрывник хренов. Эй, лейтенант, гляди, сколько пальцев?
— Восемь, — сказал Эндрю. Зрение нормализовалось, но чувствовал он себя по‑прежнему хуже некуда. Кроме того, он совершенно не понимал, где находится и что творится вокруг. Особенно его беспокоило присутствие вооруженных десантников, возбужденных и с ног до головы вымазанных в саже. А у сержанта, который разговаривал с Эндрю, на щеке запеклась кровь.
— Не свисти. Один палец. Ты меня узнаешь? Я сержант Вайль, из разведки. Помнишь?
— Ты случаем не тот Вайль, который второго навигатора в унитазе топил?
— Он самый! — обрадовался сержант. — Ну, уже легче. Тебя как, на самом деле тошнит? Голова кружится?
— А голова — это где?
— Между ног. Господа, по‑моему, он в порядке. Доктор, что скажете, можно ему шевелиться?
— Если жить надоело — пожалуйста.
— Что за похоронные настроения, доктор?! Вас, кажется, еще не убили.
— Сейчас не убили — потом убьете, — сообщил врач ледяным тоном.
— Слушай, ты, зараза, — вмешался кто‑то. — Если лейтенант помрет, ты в натуре будешь не жилец. Так что давай, не выдрючивайся, а ставь его на ноги.
— Я сделал все необходимые инъекции, — произнес врач подчеркнуто спокойным голосом. — Лучше, чем сейчас, в ближайшее время ему не будет.
— Хреново, — заключил сержант. — Ладно, главное, чтоб не загнулся. Лейтенант, мы тебе сейчас носилки изобразим, так что все будет ОК. Ты лежи, отдыхай. Ну, куда мы его...
— Мужики, а мужики? — позвал Эндрю. — Что творится, а?
— Да сам не пойму, — коротко ответил сержант. — Так, господа, взяли!
Эндрю осторожно приподняли и уложили на что‑то жесткое. Судя по всему, это была крышка стола.
— Что значит — «сам не пойму»? — спросил Эндрю. Импровизированные носилки выволокли в коридор, и глазам Вернера открылся изувеченный потолок. Обшивка вся была в оплавленных дырах, и сквозь них просвечивали коммуникации.
— Ну, как‑то все по‑дурацки вышло, — начал объяснять сержант. — Ваш старпом часом не гомик был?
Эндрю утвердительно хмыкнул. Он сам от старпома неоднократно отмахивался подручным инструментом. Старпом был мужик любвеобильный, и тесных отношений с коммандером Фушем ему, видимо, не хватало. «А почему это о старпоме говорят в прошедшем времени?» — подумал Эндрю. Но спросить не успел.
— Я так и думал, — кивнул сержант. — Одни неприятности от этих деятелей. Короче, лейтенант, ваш старпом одного нашего парня в душевой пристрелил. Мы его, гада, поймали и отрихтовали слегка. Конечно, не до смерти, ты сам знаешь, у нас с этим строго, никакого самосуда, ничего подобного. Но ребята очень уж на вас, астронавтов, осерчали. И, значит, как раз уже собрались его дежурному сдать, а тут другие ваши набежали. И понеслось... Является дежурный, мол, почему нападение на офицера, все под арест, буду стрелять, а ему в репу ка‑ак звезданет кто‑то... Короче, через пару минут уже разобраться в том, кого бьют, никакой возможности не было. Все огребли — и ваши, и наши. Объявляют боевую тревогу, чтобы, значит, прекратить мордобитие, а в казарме уже пальба — шмаляют по нас из пистолетов, будто в тире. Мы их, ясное дело, забили, вызываем полкана — мол, разберись, защити, не виноваты же, а он заперся и орет, что всем нам теперь хана. Типа измена, и все такое. И тут появляется этот мудак, коммандер Фуш, и с ним еще какие‑то ваши уроды. С лазерами. Короче, принялись нас убивать. Ну, и все. Я же говорю — везучий ты мужик, лейтенант.
— Ну, вы даете... — с трудом выговорил Эндрю.
— Сами удивляемся, — вздохнул сержант. — Ты сейчас единственный, кому на этой барже трибунал не светит.
Носилки догнал кто‑то огромный, гулко топающий, и в поле зрения Вернера появилось новое лицо. Этого человека Эндрю опознал сразу — Банни, капрал из взвода связи. И тут же в голове у Эндрю проснулись какие‑то обрывочные воспоминания. Внутренне он весь напрягся, потому что воспоминания были нехороши.
— Живой! — выдохнул Банни. — Отлично. Порядок. Ты как, лейтенант?
— Дженни, — сказал Эндрю. — Где?
— Извини, лейтенант, — Банни помрачнел и насупился.
— Что значит «извини»?
— Ну... Извини, и все тут.
— Какие же вы гады... — прошептал Эндрю и крепко зажмурился.
— Мы не виноваты, — сказал Банни тоном обиженного ребенка. — Это ваши. Ее лазером. Сразу, наповал. Думаешь, мне не жалко?
— Приехали, — сказал Вайль. — Осторожнее, господа. Взяли.
Сильные руки подняли Вернера и усадили во что‑то мягкое и пружинящее. Эндрю открыл глаза. Их застилали слезы. Ему деликатно сунули в руку салфетку.
— Давай потом все это, а? — попросил Вайль. — Так уж вышло, сделанного не воротишь.
— Точно, — поддакнул Банни. — А ты сейчас отвечаешь за корабль. Больше некому.
Эндрю вытер лицо и отбросил салфетку. Он сидел в ходовой рубке, в кресле старшего навигатора. И одного взгляда ему хватило, чтобы понять — в рубке тоже шел бой. Здесь было много крови, и большая часть аппаратуры нуждалась в замене. Повсюду шлялись десантники, с любопытством поглядывая на экраны и пиная ногами обломки техники. Из‑за резервного пульта торчали чьи‑то ноги в обгоревших башмаках. Одна подошва еще слегка тлела. Эндрю показалось, что это лежит навигатор Камински, и ему вдруг стало окончательно нехорошо. Происшедшее не вогнало его в ужас. Он просто разозлился. Тупая сила штурмовой пехоты наконец‑то разбудила в душе ненависть. Безмозглая мощь, убившая Дженни. Бестолковая агрессия, чуть не угробившая его самого. Бессмысленная ярость, поставившая на край пропасти даже себя, но до этого искоренившая все, что считала чужим и неправильным.
Эндрю вдруг понял, что ненавидит этих людей. Более того — всегда ненавидел. Просто раньше он считал их большими детьми, недотепами и бедолагами, достойными жалости не меньше, чем он сам, такой неприкаянный и одинокий. Но теперь десантники показали характер, и жалеть их было уже не за что. На поверку дети оказались всего лишь убийцами.
— И чего вы от меня хотите? — спросил он.
— Сделай что‑нибудь, чтобы нас сразу не убили, — сказал Вайль.
— Это как? — удивился Эндрю.
— Ну, допустим, отгони эту хреновину домой.
— Домой?
— Кончай издеваться! — неожиданно повысил тон Вайль.
— Ты полегче, — сказал Банни. — Он же контуженный. Он не понимает.
Вайль сел перед Эндрю на корточки и заглянул ему в лицо.
— Лейтенант, — доверительно проговорил он. — Динамическая невралгия — серьезная болячка. У меня она третий год. Как раз из‑за подрывной контузии. Так что ты меня заранее извини. Я не всегда себя контролирую. Но я хотя бы понимаю, как ты нам нужен. Только вот мы по уши в говне. И сейчас любой салабон готов тебя шлепнуть просто за то, что ты астронавт. За то, что вы нас подставили. Так что будь добр, сделай что‑нибудь. Тогда останешься живой.
— Ох, круто ты забираешь, сержант, — заметил Банни.
— Отвали! — огрызнулся Вайль.
Банни поморщился, но смолчал. Ему, похоже, не улыбалось ходить в «шестерках» при каком‑то сержанте, но в любой стае недаром верховодит самый жестокий. А из Вайля зверство так и рвалось на волю.
— Лейтенант, ты понял меня? — спросил Вайль. — Это корыто летит. Похоже, к Марсу. Поверни его домой. Нам нужно связаться со штабом нашей бригады и обо всем доложить. Не флотскому командованию доложить, а пехоте. Баскин нас просто расстреляет, и дело с концом. Только наши могут во всем разобраться по‑честному. Мы ни в чем не виноваты, понимаешь?
— Ну и что тебе мешает отсюда послать сигнал на Землю? — спросил Эндрю. — Твой драгоценный штаб свяжется с Баскиным и скажет ему, чтобы не горячился.
— У нас сгорел пост дальней связи, — сказал Банни уныло. — Не можем мы сейчас ни с кем связаться. Только с эскадрой.
Эндрю сделал Вайлю знак, чтобы тот подвинулся. Впереди, по центру обзорного экрана, светился красным Марс.
— Сам видишь, куда летим, — сказал Вайль. — Не к красножопым же на поклон идти. Они‑то нас примут, конечно, с распростертыми объятиями. Всех к стенке поставят за прошлые грехи.
— Когда объявили боевую тревогу? — вспомнил Эндрю.
— Да часов пять...
— Ну‑ка, еще подвинься, — Эндрю наклонился к пульту навигатора. Первым делом он, повинуясь рефлексу опытного техника, запустил систему диагностики. Потом вошел в меню электронной почты. — Почему вы так уверены, что тревога была ложной? — спросил он.
— Это как понимать? — удивился Вайль.
— Так понимать, что мы воюем. Эскадра отрабатывает какую‑то схему по поверхности Марса. Расчетное время десантирования... Через три часа.
— Мама! — отчетливо произнес Банни.
Вайль обеими руками схватился за голову.
— Поздравляю, господа, — сказал один из толпившихся позади десантников. — Мы трупы. Кто не верит — читай Устав.
Сказано было веско и справедливо. Устроив свару в мирное время, десантники еще имели шанс отделаться каторжными работами или переводом в штрафники. Те же действия в условиях войны рассматривались как мятеж и сознательный подрыв боеготовности. А к мятежникам древний закон «смыть преступление кровью» не применялся. Ненадежный боец, способный перейти с оружием на сторону врага, стоил чересчур дорого, чтобы давать ему такую возможность. Разумнее было его убить.
— Ну, мы влипли...
— Никуда мы не влипли. Нам просто кранты.
— Вон отсюда! — заорал Вайль. — Все! Немедленно! В казарму!
— Ты это... Полегче, — сказали ему.
Вайль неприятно переменился в лице и поднял лазер. У него был тяжелый «маузер‑500», способный одним импульсом превратить человека в пережаренный бифштекс.
— Не командуй здесь, — неожиданно для себя произнес Эндрю. — Ты в ходовой рубке, сержант.
Вайль моментально перевел выхлоп лазера на него.
— К Земле! — хрипло приказал он.
— На хрена? — поинтересовались сзади. — Там же зенитки.
— Не везде. Есть зоны, которые не прикрыты. Сбросимся над Южной Америкой.
— Может, сразу над Южным полюсом?
— Я сказал — над Южной Америкой. Там должна быть растительность, значит, будет что пожрать. Искать нас там не станут. Бабы есть, нормально заживем. К Земле, лейтенант!
— Дело говорит, — признали сзади. — Слышь, летёха, гони домой!
— Эй, Банни! — позвал Эндрю, стараясь не обращать внимания на упирающийся в живот ствол. — А куда вы навигаторов подевали?
— Ты что, не понял? — удивился Банни. — Ты же один, лейтенант. Никого больше из ваших не осталось. У нас и своих‑то офицеров нет. Был полкан, так ведь и тот застрелился. Слушай, на самом деле, что бы нам под шумок не свалить к Земле? Ты‑то вообще ничем не рискуешь. Мы же тебя, считай, заставили.
Эндрю неспешно оглядел собравшихся. Глаза у десантников так и горели надеждой. Им действительно некуда было деваться. На Марс они явно не хотели — сказывалось впитанное с детства недоверие к «красножопым». Да и накрыли бы их марсиане ракетным ударом раньше, чем мятежный полк успел бы поднять белый флаг. А засесть где‑нибудь на Земле, в относительно чистом месте, означало возможность хотя бы еще немного пожить. Они натворили дел, а теперь не хотели отвечать. Это Вернеру не понравилось еще больше. Несмотря на всю свою природную самостоятельность, он был в первую очередь приучен рассчитывать последствия любого самовольного поступка. Как все астронавты, он считал минимум на три хода вперед. А эти троглодиты сами загнали себя в ловушку.
«Ох, заплатите вы мне за Дженни, — подумал Эндрю. — И за тупость свою, и за трусость заплатите. Я вам устрою Южную Америку».
— Откровенно говоря, — сказал Эндрю, — мне что к Земле, что к альфе Центавра. Вы будете смеяться, ребята, но я не умею водить корабли.
Ребята на самом деле недоверчиво рассмеялись. Все, кроме Вайля.
— Застрелю, — деловито пообещал он.
— Я серьезно, — вздохнул Эндрю. — Я могу запустить двигатели на разгон или торможение. Но в навигации не смыслю ни хрена.
Вайль молча отложил лазер в сторону и достал нож.
— Я даже не сумею поставить «Декард» на орбиту Марса, — продолжал Эндрю. — Вы, господа, не того пожалели. Навигаторов беречь надо было. А теперь у вас одна дорога, — он ткнул пальцем в Марс на экране. — Туда.
— А еще русский, — обиженно заметили в толпе.
— Это он нам за своих мстит.
— Чего за своих, они же его бабу убили...
— Значит, просто сволочь. Эй, лейтенант, кончай шутить, мы же тебя на куски порежем!
— Погодите! — сказал Банни. — Лейтенант, ты это серьезно?
— А какой мне смысл врать... — честно признался Эндрю, глядя на монитор. Диагностика показывала, что ходовая часть в порядке, но очень сильно побиты коммуникации. Ходовая рубка, нервный центр корабля, была фактически отрезана от двигателей. Видимо, кто‑то неосторожным выстрелом разбил переборку и порезал кабели, идущие в разгруженной зоне. Теперь управлять «Декардом» можно было только с резервного процессора в корме. Но для этого его нужно было, как минимум, запустить. А вот команда автопилота, которую реактор запомнил в своем буфере, активировала тягу через час с небольшим. «Декард» заходил на цель.
— Тебе есть смысл врать, — сказал Вайль. — Ты астронавт, ты офицер... Ты бы хоть за рожей своей брезгливой последил. Хочешь нас загнать под удар красножопых? Чтобы они нас потом на мясо? Ничего, я тебя сейчас вылечу, — с этими словами он резким движением вонзил нож в предплечье Эндрю. Будто гвоздь забил.
Ткань комбинезона с хрустом треснула. Эндрю согнулся пополам от боли и застонал.
Вайль дернул нож на себя, вырвал его из руки Эндрю и облизнул кровь с лезвия. Глаза его затуманились.
Эндрю, шипя, зажал рукой неглубокую, но длинную рану.
— Почувствовал? — спросил Вайль. — А теперь я тебе глазик вырежу. Ну‑ка, ребята, держите его.
Эндрю прижали к спинке кресла. Вайль не спеша приблизил лезвие к его лицу. На губах Вайля играла кровожадная усмешка. Он явно наслаждался тем, что делал.
И между процессом и целью не было никакой связи. Пытка могла бы и не привести к желаемому результату. Но свое удовольствие полоумный сержант все равно бы получил. «Убьет ведь», — подумал Эндрю.
— Расслабься, сержант, — сказал он. — Посмотри лучше на монитор. Читать умеешь?
Вайль тряхнул головой, будто просыпаясь.
— Ну? — спросил он, поворачивая голову.
— Видишь надпись «обрыв контакта»? Кто из ваших стрелял в разгруженной зоне?
— А в чем дело?
— Нет связи между ходовой рубкой и двигателями. Пошли в корму. Нужно запускать резервный процессор.
— Значит, полетим все‑таки? — спросил Вайль с ухмылкой. И неожиданно рукой, сжимавшей нож, сильно ударил Эндрю по скуле. От удара у Эндрю в который раз за день потемнело в глазах. — И еще раз, — сказал Вайль, нанося второй удар. На этот раз другой рукой — хлесткую и болезненную пощечину. — Это так, авансом. На всякий случай. Ну, пошли, лейтенант.
Эндрю выдернули из кресла и поставили на ноги. Голова у него кружилась, но в душе кипела злоба. Бить его по лицу не следовало. От такого обращения Эндрю окончательно утвердился в своем замысле.
Ему нужен был только один раскрытый технический люк по дороге.

* * *

Они медленно шли по коридору, стараясь не касаться обугленных стен. Десантники окружили Вернера со всех сторон, но держать его никто не собирался. Так они демонстрировали свое презрение к человеку, с которым обращались до этого по‑людски, а он повел себя, как какой‑то сраный астронавт. Перевязать руку ему тоже никто не предложил. Только капрал Банни все сопел над ухом, будто намереваясь что‑то сказать. Однако словами так и не разродился.
Впереди сержант Вайль отдавал вполголоса распоряжения. Видимо, какие‑то остатки дисциплины у пехоты сохранились. Разумеется, перебив офицеров, десантники из войска мгновенно превратились в банду, но выживать‑то этой банде все равно было нужно.
Эндрю, глядя под ноги, высматривал технические люки. Но все крышки, как назло, были закрыты, да еще и заблокированы.
— Эй, осторожнее! — сказали впереди. — Тут дырочка небольшая.
— Ничего себе дырочка! Говорили же, чтоб без гранат...
— Да это не граната, здесь огнетушители стояли.
— Все‑таки, господа, не умеем мы стрелять.
— Точно. Ну‑ка, по стеночке. Вправо принять!
По одному десантники начали огибать зияющую в полу дыру с оплавленными краями.
— Ого! Насквозь! Провалиться можно, — с уважением сказал рядовой, шедший перед Вернером. И Эндрю схватился за эти слова, как утопающий за соломинку. Он не стал примериваться и рассчитывать. А просто, обходя дыру, сделал шаг влево.
Он бы сейчас полжизни отдал за спецкостюм, в котором можно рушиться хоть с развалин Эйфелевой башни.
— Стоять!!! — заорал Банни. Как будто Вернер мог его послушаться и затормозить в падении.
Эндрю пролетел три с половиной метра и, если бы не эластичный пол, наверняка что‑нибудь сломал бы себе или вывихнул. Удар был такой силы, что душа у него оказалась буквально в пятках, и он чуть снова не потерял сознание. Упал на четвереньки и, не утруждаясь встать, галопом поскакал вперед.
Сзади с шипением грохнуло и полетели брызги.
— Не стрелять! — заорал Вайль. — Банни, мудак, отставить! За ним, идиот!
Посреди коридора ни к селу ни к городу развлекалась парочка — оба голые и тоже, как Вернер, на четырех костях. Бронекостюмы и оружие валялись рядом. Эндрю с низкого старта любовников перепрыгнул и тут же увидел вожделенный люк.
— Вот это да! — сказала женщина, поворачивая голову и крепче упираясь в пол, чтобы не так трясло и было лучше видно. — Офицерик! Живой! А хорошенький...
Мужчина на происходящее никак не отреагировал. Он был занят.
Эндрю рванул на себя крышку люка, сел и забросил ноги внутрь.
Сзади опять грохнуло, на этот раз без шипения, зато с оглушительным матом. Это совершил жесткую посадку капрал Банни.
— Лежать, суки! — заорал он любовникам. — Застрелю, мать вашу!
Эндрю провалился в люк, привычно встал ногами на перекладину тросового лифта, одной рукой взялся за поручень управляющей насадки, а второй потянул на себя тяжелую крышку, чтобы задраить ее изнутри. Раненую конечность пронзила боль, и Эндрю вскрикнул, но поручня не выпустил. Не хватало еще сорваться и застрять в шахте.
— Да не стреляй же ты, кретин! — командовал сверху Вайль. — Лови его! Лови!
Крышка люка захлопнулась, и в технической шахте наступила ватная тишина. Эндрю до упора повернул задрайки, нажал клавишу на поручне, и лифт рванул его вверх.
Теперь у него было преимущество. Десантники схему корабля за ненадобностью не изучали. Пока они ее раскопают, пока разберутся... Эндрю за какие‑то десять секунд проскочил насквозь все палубы и выпрыгнул на шершавую поверхность внутренней обшивки рабочей зоны.
Над головой ехал низкий потолок. Эндрю был сейчас между двумя стенками гигантской матрешки. Та, на которой он стоял, двигалась, та, в которую собирался залезть, — уже нет. Гравитация в переходном секторе была от силы в треть земной. Головокружение усилилось.
Эндрю, прижимая к животу больную руку и тяжело хромая на обе ноги, подбежал к посту техконтроля. Достал аптечку, вколол себе обезболивающее, проглотил несколько тонизирующих пилюль и наспех перевязал руку. Быстро влез в спецкостюм и нацепил инструментальный нагрудник. Действовал он вполне осмысленно, но как в тумане.
Над головой проплыл люк. Эндрю злорадно подумал, как здоровенные тяжеловооруженные десантники будут проклинать его, ползая по таким катакомбам, и побежал догонять уходящую крышку. Для него‑то перемещения таракана по щелям были делом привычным и даже занимательным. Рашен по этому поводу однажды заметил, что каждый техник ежедневно рождается заново, выбираясь по узким каналам из тьмы на свет. А значит, такой выбор профессии обусловлен бессознательным желанием вернуться обратно к маме в живот и там навеки спрятаться.
Это было очень давно, Рашена тогда еще звали капитан Успенский. «Если судить по количеству закоулков, наши коммуникации скорее похожи на кишечник! — ответил ему Эндрю. — Значит, и мечтают технари не прятаться, а летать. Хотя бы сверху вниз». Народ дико заржал. «Сам признался! — выдавил Фокс, совсем еще молодой и вовсе не толстый стрелок. — Сам признался, что техники говно!» — «Тогда не стой внизу, когда я летаю», — парировал Эндрю и полез на потолок работать. Фокс начал в притворном ужасе метаться по рубке, а Рашен с умилением смотрел на свой экипаж и приговаривал: «Эх, детишки... Вырасту большой, своих таких же нарожаю». Через месяц Фокс уехал вниз на переподготовку. А еще через месяц на траверзе Юпитера «Фон Рей» по глупости напоролся на марсианский бэттлшип «Энтерпрайз».
Эндрю висел в разгруженной зоне и остервенело резал провода, а перед глазами у него стояли лица друзей. Больше всего он хотел бы оказаться сейчас рядом с этими людьми. Не потому, что Рашен любой конфликт на борту гасил в зародыше. Хотя Эндрю не сомневался, что его учитель загнал бы десантников обратно в казармы одним взглядом. Да он и проделывал такие номера, стоя дежурным на наземных базах. Уважали его весьма, а боялись еще больше.
Нет, Эндрю хотел поближе к Рашену, потому что тот мог бы сейчас положить руку ему на плечо и сказать: «Andrey, ты все делаешь правильно».
Эндрю срастил коммуникации и завел их на компьютер техпоста. Проверил цепи, запустил наспех составленную программу и приткнулся к стене на минутку отдохнуть. Он сделал для десантников все по справедливости, без обид. Просто так, как совесть подсказала. Он решил оставить им выбор. Эти люди поступили глупо и некрасиво, но они и не могли повести себя иначе. Сущность их была такая — убивать в припадке злобы, а потом делать вид, что все нормально. Их так учила Земля — умирать или убивать. И Земля же поставила их в такие нестерпимые условия жизни, при которых один‑единственный нештатный случай приводит к взрыву.
«Декард» гулко вздрогнул. Реактор выбросил необходимый запас энергии в накопители. Теперь корабль сможет даже без реактора выполнить задачу — подойти к точке выброски, а затем лечь в орбитальный дрейф. И пусть десант сам решает, куда ему лучше — к марсианам в гости или к вице‑адмиралу Баскину на расправу. Другого Эндрю предложить бунтовщикам не мог. Он действительно не умел водить такие громадные корабли. Но кое‑какие движения автоматика легко сделает без человеческого участия. Главное — сбросить реактор, и тогда «Декард» начнет сам заботиться о себе.
А то, вздумай пехота остаться на корабле, он после десантного маневра запросто может впаяться в Марс. Как любое военное судно, «Декард» не имел в ходовом процессоре аварийных программ, способных выводить корабль из опасных ситуаций в случае бездействия экипажа. Военные суда иногда просто обязаны выполнять маневры на грани фола, а то и за этой гранью. Поэтому неуправляемый десантник вполне мог бы стать для своего груза просторным и комфортабельным гробом. Объяснять такие вещи сержанту Вайлю Эндрю не стал. Если тот не поверил в то, что не всякий астронавт разбирается в судовождении...
Эндрю с трудом открыл глаза и посмотрел на часы. Времени оставалось в обрез. Ему еще нужно было выбраться к шлюзам, а простой, но рискованный путь через технические лифты, где в каждом люке могло теперь сидеть по стрелку, отпадал.
Эндрю поплыл вдоль стены центрального ствола, проверяя на лету кислородные баллоны и другое вакуумное оборудование спецкостюма. Он двигался в корму, к отражателю, где были контрольные люки.
Протиснувшись в шлюзовую камеру, Эндрю застегнул маску спецкостюма, снял со стены маневровый пистолет, нацепил его на пояс и рядом пристегнул карабин страховочного леера. Теперь нужно было закрыть внутреннюю дверь. Эндрю протянул к ней руку, да так и застыл.
— Кто не успел, тот опоздал, — сказали ему.
В десяти метрах от него из стены торчал десантник с лазером в руках. Судя по всему, он не мог целиком пролезть через горловину люка в своей толстенной штурмовой броне. Даже шлем внизу оставил. Но и того, что просунулось в разгруженную зону, вполне хватало для убийства.
— Вот что мне не нравится в невесомости, — сказал десантник меланхолично, — что всегда глаза на лоб и волосы дыбом стоят.
Проклиная все на свете, Эндрю нащупал за спиной аварийную скобу. На случай отказа гидравлики в шлюзе стояли пиропатроны. На каждую дверь — полсекунды. Успеет этот тип выстрелить? Скорее всего — да. Пули Эндрю не очень боялся. А вот лазер...
— Ну, — продолжал десантник все так же спокойно, — плыви сюда, дорогуша. Там уж тебя заждались.
Эндрю медленно потянул скобу, выбирая свободный ход. «До чего же все‑таки недалекие люди обожают упиваться агонией жертвы! Этот тип, наверное, думает, что я от страха остолбенел...»
— Ага! — раздался голос издали, и через люк, что подальше, высунулся еще один ствол, а за ним и голова. — Вот он, зараза! Давай, лейтенант, сюда иди!
— А может, вы ко мне? — учтиво осведомился Эндрю, чувствуя, как внутри закипает неведомая ему ранее смелость обреченного. Шансов уйти живым из‑под лазерного выстрела в упор было очень мало. Но в том, что разгневанная пехота намерена отыметь его не только фигурально, Эндрю тоже не сомневался.
— Даю тебе секунду, — ровным голосом произнес флегматичный убийца. — Моя лапочка...
И тут «Декард» решил помочь астронавту. Он мощно передернулся всем своим необъятным телом и с оглушительным хлопком катапультировал реакторный отсек.
Центральный ствол заходил ходуном. Десантники в ужасе заорали. Эндрю рванул скобу, увидел ослепительную вспышку, получил сильнейший удар в грудь и бездыханным вылетел за борт.

* * *

На этот раз Эндрю очнулся от адской боли. Он болтался на конце страховочного леера, вокруг был космос, под ногами — громада корабля, а грудь раздирало чудовищное жжение.
Судя по всему, его разбудил спецкостюм, автоматически введя в потерявший сознание организм лошадиную дозу наркотика. В который раз уже космическая техника выручала Эндрю в безвыходной, казалось бы, ситуации.
Выкрикивая ругательства сразу на трех языках, рыча и пуская слюни, он схватился за грудь. Ничего особенного не нащупал, потом догадался, что он в перчатках, нагнул голову, насколько позволял воротник, и посмотрел. Мягкой обшивки спецкостюма больше не существовало, а торчащий наружу кевларовый торс оказался сильно оплавлен. Видимо, Эндрю, выпадая из люка, «поймал» случайное попадание по касательной. Сомнений не было — еще минуту назад лейтенант Вернер горел синим пламенем.
Кожу жгло так, что хотелось из нее выпрыгнуть. Перед глазами плавали радужные круги. Третий за день приход в сознание был ужасен. Эндрю даже не обрадовался тому, что все отлично помнит.
Наркотик действовал, боль постепенно отступала. Двигаться Эндрю мог. Хотя это вовсе не означало, что он впоследствии не загнется. Аптечку спецкостюма разрабатывали из такого расчета, что раненый астронавт должен выполнить свою задачу. Может, он и смертельно ранен, но какое‑то время еще проживет. А там уж как‑нибудь. Эндрю перевернулся к кораблю спиной, взял маневровый пистолет и нажал на спуск. «Хорошо, что леер не сгорел, — подумал он. — А то совершил бы я на Марс посадочку... И вдвойне хорошо, что десантная броня такая мощная. Не пролезть в ней в наши дырки. И это просто за‑ме‑ча‑тель‑но!»
Из распахнутой двери шлюза на этот раз никто не торчал. Возможно, десантники сейчас искали оставшиеся от команды спецкостюмы, намереваясь завершить охоту в открытом космосе, но тут они не успевали явно. Эндрю был в отключке всего‑то несколько минут, больше ему прохлаждаться не дала аптечка.
Несколькими импульсами он подогнал себя к «Декарду», прошел над огромными десантными ботами и вдруг завертелся волчком. С трудом погасил вращение и отцепил леер, выбравший длину и рывком остановивший движение. Подлетел к штабному катеру, на котором сбрасывалось пехотное руководство. Просочился внутрь через аварийный шлюз. Запутался было в незнакомых лазах и коридорчиках, но вскоре добрался до рубки. Нырнул в кресло и, превозмогая навалившуюся усталость, дал команду на сброс. Катер спрыгнул с палубы «Декарда», повисел некоторое время в легкой задумчивости и, дождавшись команды, рванул вслед эскадре Баскина.
Если бы Эндрю не ходил на скауте под началом Эбрахама Файна, который любого члена экипажа на всякий случай учил «рулить»... Если бы управление судов москитного флота не было оптимизировано до крайности... Если бы эскадра задумала лихой обманный маневр с заходом на другую сторону планеты... По крайней мере десяток весьма специфических «если» мог в этот день оказаться против мастер‑техника лейтенанта Вернера. Но он подтвердил свою репутацию везунчика. На его сигнал бедствия пошел не задрипанный файтер, а целый флагманский мегадестроер (оттого на самом деле, что Баскин не любил соваться в пекло). Более того, Эндрю не умер. Он даже успел надиктовать в бортовой журнал катера подробный доклад о том, что произошло на «Декарде». И вышел из комы через каких‑то три дня, живой, хотя и малость сумасшедший после всего пережитого.
Ему прямо в клинику Пурпурное Сердце привезли.
Но он так и остался лейтенантом и никаких особых поощрений не получил. Сердце дали за ранение. А взамен Эндрю расписался в том, что под страхом военного трибунала никогда и никому не скажет, что именно произошло на «Декарде». Из официальной информации явствовало, что там взорвал реактор марсианский диверсант. А лейтенант Вернер, который вел профилактические работы на внешней обшивке судна, оказался единственным спасенным после катастрофы. На самом же деле вице‑адмирал Баскин, прослушав доклад Эндрю, нашел его убедительным. И решил, что раз живых офицеров на судне нет, то и разбираться больше не с кем. Он подогнал флагман к беспомощно крутившемуся вокруг Марса «Декарду» и устроил своим застоявшимся без дела стрелкам огневой тренаж.
Того, что у десантника посадочные средства в наличии, а значит, и люди все на борту, он, недолго думая, приказал стрелкам не видеть. Позже с них особисты тоже взяли подписку.
В итоге Баскин получил от Дяди Гуннара нагоняй за большие потери и орден за находчивость в трудной ситуации.
А Эндрю Вернер старался о «Декарде» никогда больше не вспоминать. И не вспоминал — до того самого дня, когда Боровский прямо спросил, что же там случилось.
И вышло, что в конечном счете ничего там не случилось. Шрам на руке, обожженную грудь, Пурпурное Сердце, полгода терапии — все это Эндрю получил только за то, что сумел остаться в живых. Никому не помог, никого не выручил, ничего не добился.
С такими мыслями он списывался вниз. То же самое думал, валяя дурака на наземных базах. Примерно то же — в тюрьме. И если бы не ощущение, что жизнь проходит зря, он точно не ввязался бы в авантюру с работой на контрразведку. И был очень удивлен, когда понял, что именно предательство дало ему новый шанс.
С подачи особистов Эндрю вырвался с Земли в совершенно новый космос, не тот, какой он знал раньше. В космос группы F.

Часть III
НА ЗЕМЛЕ

Личное конфиденциальное послание от адмирала Успенского свалилось на командира полицейской эскадры Рабиновича как снег на голову. И погрузило в глубокое расстройство. Во‑первых, так и не удалось выяснить, откуда именно на полицейский информационный бакен пришел сигнал. Во‑вторых, текст послания оказался до того неожиданным, что Рабинович поначалу даже растерялся. Полицейский адмирал был реалистом и хорошо знал, с кем имеет дело. Официальную версию, гласящую, что Рашен сошел с катушек, он с ходу отмел как несостоятельную. Узнав, что группа F вышла из повиновения, Рабинович сразу понял, что старый друг Алекс решил‑таки наконец уйти в политику и захватить власть. По мнению Рабиновича, демонстрация силы на Марсе означала вовсе не сумасшествие Рашена, а просто начало его политической карьеры.
Как полицейский, Рабинович обязан был Рашена арестовать и предать суду. Но как живой пока что человек, да к тому же еще и семейный, он этого делать категорически не хотел. Поэтому, едва только с Земли пришло распоряжение мятежного адмирала схватить, Рабинович занервничал и принялся судорожно перемещать свои войска. Разукомплектованная армия не была готова к серьезной межпланетной войне и едва‑едва годилась оборонять Землю. Единственной реальной силой, которая могла бы Рашена укоротить, оставалась злосчастная эскадра Рабиновича.
Больше всего Рабиновича мучило недоверие к информации с Земли. Гражданские власти, приказавшие ему арестовать Рашена, сообщали, что тот сам явится к полиции в руки и первым стрелять не станет. В ответ на резонный вопрос, а что еще Рашен будет делать в районе Пояса, если не бить полицейских, толковых разъяснений не последовало.
Поэтому вице‑адмирал не спал ночами, извелся сам и задергал свой штаб. То ему казалось, что группу F следует накрыть упреждающим массированным ударом, а далее выкручиваться сообразно обстановке. То Рабинович требовал представить ему какой‑нибудь план, по возможности подлый и коварный, позволяющий выманить Рашена с «Тушканчика» и таким образом мятеж обезглавить. Но все идеи по управлению огнем упирались в проблему совершенного непонимания, в какую сторону придется стрелять. А все коварные планы захвата оказывались на поверку слишком шаблонными для того, чтобы быть достаточно подлыми.
И когда Рашен внезапно первым вышел на контакт, у Рабиновича сначала от радости гора с плеч свалилась, а потом от удивления заболела голова. Он ждал от Рашена чего угодно — предложения сотрудничать, ультиматума, знаменитого русского «иду на вы», наконец. Вместо этого он получил в руки спокойный и дружественный информационный текст, внешне ни к чему не обязывающий. Рашен просто сообщал, что произошло на самом деле, объяснял свои дальнейшие намерения и ничего взамен не просил.
Худшего подарка он Рабиновичу сделать не мог. Теперь полицейский должен был каким‑то образом принять решение, причем всю ответственность за него взвалить на себя. Борясь с желанием отдать письмо Рашена психоаналитику, Рабинович принял таблетку от головной боли и вывел на монитор сопровождающую текст картинку.
Внимательно просмотрев ее, он принял еще две таблетки. Потом отправился в медпункт и реквизировал у доктора недельный запас спирта. На следующий день Рабиновичу было очень плохо, и эскадра наконец‑то смогла от него отдохнуть. А еще днем позже он вызвал на флагман всех старших офицеров эскадры и показал им запись, на которой огромные блестящие загогулины чужих кораблей гонялись за маленьким земным скаутом.
Когда в кают‑компании утихли изумленные возгласы. Рабинович поднял ладонь, призывая людей к порядку, и произнес характерную для него речь, короткую и безапелляционную.
— Эта долбаная запись, мать ее так, подлинная, — сказал вице‑адмирал. — Работал Абрам Файн, опытный старый хрен, вы его, знаете. Алекса Успенского, чтоб ему провалиться, вы тоже знаете. Никакой он, трам‑тарарам, не псих. Нормальный русский, мать его так. Говорит, с красножопыми его подставили. Замечательно. Пусть эти... (набор эпитетов продолжительностью в минуту) гражданские подставляют кого угодно, сто херов им в рот и якорь в жопу! Главное, чтобы не подставили нас. А хотели... (еще минута раздумий вслух). Воевать с этой трахучей группой F занятие для умственно отсталых, я так считаю, чтоб меня... Понятное дело, никто здесь группы F, трам‑тарарам, не боится, мы ее вздрючим, трам‑тарарам. Если понадобится, эти военные у нас будут сосать, пока не подавятся. Но сколько при этом они побьют нашей гребаной посуды, страшно подумать, трам‑тарарам. Я таких гнилых раскладов не хочу. Похоже, и Алекс, мать его, тоже этого не хочет. Он старый и умный русский мудак. Предлагает разойтись, по‑хорошему. Так что в сложившихся педерастических обстоятельствах беру всю ответственность на себя. А вы, такие‑разэтакие... (несколько минут задушевного рассказа об особенностях интимной жизни подчиненных). Да, о чем это я?
— Вы сказали, что берете ответственность на себя, господин вице‑адмирал, сэр! — напомнил заместитель Рабиновича.
— А кто еще здесь на такое способен, ты, что ли? — осведомился Рабинович, но ни одного крепкого слова к вопросу не присовокупил. Как хороший командир, он никогда не ругал своего офицера персонально, когда рядом были младшие по званию. Хотя при этом не стеснялся материть всю свою эскадру оптом. — Так вот, негодяи! — заключил он. — Приказываю всем быстро рассосаться отсюда на хер и носа не казать, пока я не разрешу. Может, Алекс и не врет, мать его, а может, тут какая‑то засада. Короче, план расстановки наших вонючих сил получите у начштаба. После чего встанете по своим долбанным местам и будете тихо стоять. Занимаем, мать ее, сферическую оборону. Я в центре жду Алекса, он, зараза, должен подойти на двух кораблях. Но если он, паскуда, задумал кинуть нам подлянку, так хоть вы, трам‑тарарам, живы останетесь. Всякие детали, подробности и прочие гребаные координаты вам сообщат. Вот так‑то, мать‑перемать и все такое. Жду ваших сраных вопросов, на хер!
— А как же насчет чужих, сэр? — спросил кто‑то не в меру любопытный. — В смысле — что мы с ними будем делать.
Вице‑адмирал испепелил непонятливого офицера взглядом, крякнул и с надеждой посмотрел на заместителя.
— Мы ничего не будем делать с чужими, — спокойно объяснил заместитель. — Это задача армии. Поскольку от армии на сегодня не осталось... — он слегка замялся, — почти ничего...
— Короче, нам этот русский траходактель со своей трахучей бригадой нужен живой и невредимый! — заключил Рабинович. — И это ваше мудацкое счастье, что он не псих и хочет по‑прежнему делать свою долбанную работу! Потому что, мать‑перемать, если бы против чужих выставили вас, трам‑тарарам, мне даже страшно представить... (и так далее). Короче, если с Алексом все нормально, мы его должны в жопу поцеловать и не поморщиться!
— Вот именно, — поддакнул заместитель. — Именно это я и хотел сказать.

* * *

— Включить позиционные огни, — приказал Рашен. «Гордон» и «Тушканчик», бестелесные черные пятна на черном фоне, вдруг превратились в две новогодние елки.
Полицейская эскадра, на экранах которой неожиданно соткались из ничего два корабля, дружно охнула.
— Твою мать! — взвизгнул Рабинович, подпрыгивая в кресле.
— Вице‑адмирал Рабинович, ответьте адмиралу Успенскому! — раздалось из динамиков.
— Во подкрались! — восхитился бомбардир полицейского флагмана. — Это ж надо... Ор‑р‑удия к бо‑о‑ю!!!
— Мать твою... — сокрушенно пробормотал Рабинович. — Где начальник разведки, мать его?! Как мы их проморгали, трам‑тарарам?!
— Отвечай, Бобби, я тебя вижу! — позвал Рашен.
— Не может он нас видеть!!! — заорал Рабинович. — Почему он нас видит?!! Как это так?!! — от возбуждения он даже ругаться перестал.
— Рабинович, вам привет от тети Хаи! — не унимался Рашен.
Полицейский врезал кулаком по «доске», включая связь.
— Ты меня не видишь! — рявкнул он. — Ну, как я стою, по‑твоему, а?
— Ты держишь сферическую оборону, — спокойно ответил Рашен. — Сам висишь чуть левее и выше центра, если смотреть от меня. Здравствуй, Бобби.
— Чтоб тебя! — выдохнул Рабинович. — Привет, Алекс. Как самочувствие?
— Патологии не наблюдается. Ты это хотел узнать?
— Это как раз меня не волнует. Слушай, Алекс, а где твоя бригада?
— По делам улетела.
— Точно улетела? Куда?
Рашен громко рассмеялся.
— Как мне нравится эта очередность вопросов... Бобби, ну почему ты такой мнительный? Нет здесь больше моих кораблей, честное слово.
— Может, я и мнительный, зато до сих пор живой, — ответил Рабинович. — Так куда ты их подевал?
— Я же говорю — по делам улетели. Бобби, тебе лучше не знать, где они. Живее будешь опять‑таки.
— Мне лучше знать, мать твою, что мне нужно знать!
За плечом Рабиновича деликатно кашлянул связист.
— Что такое, мать твою? — спросил полицейский.
— Господин вице‑адмирал, сэр. Начальник разведки на втором канале.
— Ага! Ну, блин... Алекс, подожди минутку, ладно?
— Нет проблем.
Рабинович переключился на другой канал связи.
— И как это ты умудрился пропустить два здоровенных корыта? — поинтересовался он, забывая о хороших манерах и сидящем вокруг младшем командном составе.
— Они, наверное, по инерции подошли. Без тяги. Старый пиратский фокус, сэр.
— Так что же ты, мать твою...
— Сэр, мы вообще‑то не пиратов ждали, а военных.
— И что? — на полном серьезе удивился Рабинович.
— Соответственным образом и были расположены сканирующие бакены, сэр.
— У тебя что, вонючих бакенов мало? Или, на хер, мозгов?
Начальник разведки обиделся и не ответил.
— Нет, я тебя спрашиваю! — настаивал Рабинович.
— Виноват, сэр!
— Орел ты с голубыми яйцами! — заключил Рабинович и вернулся на внешнюю связь. — Извини, Алекс, — сказал он. — Так на чем мы, блин, остановились?
— Я вот думаю — может, ты ко мне в гости зайдешь?
— А может, ты ко мне?
Рашен на секунду замялся.
— Понимаешь, Боб, — сказал он глубокомысленно. — Не слышно уверенности в твоем голосе. Ты, кажется, еще не решил, что со мной делать.
— Не ссы! — рассмеялся полицейский. — Не трону. Если я тебя арестую, кто тогда с чужими разберется?
— Это ты верно сказал, — одобрил Рашен. — Никто. Хотя бы потому, что в них еще никто не верит. Невыгодно это Совету Директоров.
— Вот именно, мать их за ногу! Так что заходи, Алекс. Имеется спирт.
— Богато живете. У нас только самогон.
— Вот бери и заходи.
— Все равно не пойду.
— Слушай, Алекс, бросай ты эти русские задрочки! Я тебе слово даю — от‑пу‑щу. На все четыре стороны.
— А что ты потом на Землю доложишь, а? — спросил Рашен проникновенно.
— Скажу, что ты, не пришел, и все тут. Мы тебя ждали, а тебя нету. Пришел один «Гордон», и тот на автопилоте. О! Кстати! Слушай, Алекс, ты на самом деле посиди‑ка у себя.
— Да ну? — усмехнулся Рашен.
— Ну да! Я сейчас пошлю на «Гордон» саперов, а ты пока не шевелись. — Рабинович сделал знак своему заместителю, и тот принялся выбивать команды на «доске». — И учти, Алекс, я своим мудакам отдал приказ стрелять. Двинешься с места — так шарахнут, мало не покажется. А если эта хреновина взорвется, пусть тебе же будет хуже.
— Бобби, — сказал Рашен укоризненно. — И не стыдно тебе?
— Я же коп! — ответил Рабинович серьезно. — У меня по определению ни стыда, ни совести.
— Какая жалость, что ты не мой подчиненный, — заметил Рашен. — Я бы тебя... Кстати, от Боровского тебе привет.
— И ему тем же концом по тому же месту! Слушай... — Рабинович вдруг перешел чуть ли не на шепот. — Абрам... Файн вернулся?
— Нет еще.
— И что ты думаешь?
— Думаю, вернется. Наш Абрам неистребим. Ни своими, ни чужими.
На экране полицейского флагмана крошечный белый огонек резво почесал в сторону расцвеченной огнями махины «Гордона».
— Вижу твоих саперов, — сказал Рашен. — Зря ты это, Бобби.
— Почему? — насторожился Рабинович.
— Боюсь, инфаркт у них будет. Задница перед тем, как покинуть корабль, с горя весь его распродал. На бухло обменял все, что можно было оторвать. Только ходовую не тронул и навигационное оборудование.
— Ну, спасибо... — протянул Рабинович. — Алекс, ты действительно ненормальный. Растащить на хер целый мегадестроер и потом цинично в этом признаться... Знаешь, это как‑то даже не по‑русски.
— Извини, больше не буду.
— И чего вы, русские, такая вороватая нация, а?
— Я, что ли, крал?! — возмутился Рашен.
— Ты командовал, — упрекнул его Рабинович.
— Слушай, мы будем ждать, пока твои саперы взорвутся, или все‑таки делом займемся?
— Каким еще, мать твою, делом? По‑моему, и так все ясно. Вали отсюда, трам‑тарарам, и попутного хера тебе в затылок.
— Прямо сейчас? — судя по голосу, Рашен здорово удивился.
— Немедленно, — разрешил полицейский. — И чтоб глаза мои тебя не видели. Давай, вали отсюда на хер.
— Хороший ты мужик, Роберт, — задумчиво произнес Рашен.
— Какой есть. Ты вот что мне скажи на прощанье. Эти сраные чужие, как ты думаешь, может, их случайно к нам занесло, а? Ну, блин, покрутятся и уйдут.
— Придется мне все‑таки зайти к тебе в гости, — сказал Рашен.
— Почему?
— Уж больно тоскливый будет разговор.
— Да ладно, я прикажу своим чудикам уши заткнуть. Эй! Всем негодяям, которые подслушивают! Уши за‑ат‑кнуть! Раз‑два! Это приказ, мать вашу!
В эфире неожиданно раздался легкий шорох.
— Какие дисциплинированные ребята, — похвалил Рашен.
— У меня хорошие копы служат. Грех жаловаться. Ну, говори.
— Боб, ты помнишь казус со «Скайуокером»?
— Еще бы!
— А ты в курсе, что один человек выжил? Прилетел на аварийном модуле прямо к Земле?
Рабинович почесал в затылке.
— Да как тебе сказать... — пробормотал он. — Не то чтоб, блин, совсем не в курсе... Но без подробностей.
— Тогда держись за кресло. Вместо настоящего человека прилетел клон.
— Твою мать! Откуда знаешь?
— Тетя Хая сказала.
— Ты не знаком с тетей Хаей! — заявил Рабинович тоном прокурора на суде.
— С тетей Хаей из Парижа или с тетей Хаей из Чикаго?
— Чтоб ты сдох! Перестань издеваться, трам‑тарарам! Я серьезно, мать твою!
— Я его препарировал.
— Та‑ак... — протянул Рабинович. — А сначала убил.
— Я очень много людей убил, — сказал Рашен сухо. — На Марсе, на Венере, в открытом космосе. Очень много, Бобби.
— Ты не путай, старый хрен, войну с убийством. Ладно, проехали. Где ты его откопал?
— Он несколько лет ходил на одном из моих кораблей. — Рашен не уточнил, что Мейер ходил на «Гордоне», дабы лишний раз впечатлительного Рабиновича не пугать. — И между делом стучал в Адмиралтейство.
— Ни хера себе!
— Вот именно. Очень странная история, Бобби. Понимаешь, он даже под гипнозом уверял, что он настоящий. У него была подсажена ложная память. И сам клон сделан великолепно, от человека не отличишь. Мы его вычислили, потому что нашли доказательства гибели прототипа. А теперь уже знаем совершенно точно. Мой док Эпштейн нашел там какое‑то крошечное несоответствие... Не помню, я не специалист, какие‑то мелкие отклонения в структуре ДНК. Но если и была у клона своя программа, то где‑то на самых задворках мозга. Мы еще не умеем копать так глубоко.
— То есть зачем этот урод у нас ошивался...
— Совершенно непонятно.
— И что мы об этой херне должны подумать, а?
— А вот это к тебе вопрос, — заметил Рашен. — Ты же у нас коп.
— Вот что, — сказал Рабинович твердо. — Он сейчас у тебя? Дай его мне, а? У меня все‑таки судебно‑медицинская экспертиза.
— Надо подумать. А то напополам?
— Тебе‑то он на кой хер сдался теперь?
— Доказательства!
— Ах да! Ты же собираешься всему миру объяснить, какой ты хороший русский...
— Я что‑то не то сказал? — насторожился Рашен.
— Да нет... Эх, чтоб меня! Ну‑ка, ты вот что... Отпили от этого урода кусок поаппетитнее, а я за ним сам приеду. Где‑то, через полчасика.
— А как же саперы? — ехидно спросил Рашен.
— Зае...л, — ответил Рабинович и отключился.

* * *

Когда вице‑адмирал Рабинович, навьюченный кофром с деталями организма капитана Мейера, покинул борт «Тушканчика», к Рашену зашел старпом.
— Он самогонку взял? — деловито спросил Боровский.
— Нет, — помотал головой Рашен, задумчиво разглядывая свои ногти.
— Тогда отдайте, — потребовал Боровский. — Я тут, пока суд да дело, с его ребятами договорился насчет батарей к «маузерам». А то у нас некомплект. Сто десять стволов рабочие, а еще десяток заряд не держит.
— На! — сказал Рашен брезгливо, пинком выдвигая канистру из‑под стола.
— Спасибо.
Боровский исчез за дверью, с кем‑то там переговорил и тут же вернулся.
— А еще говорят, что копы взяток не берут, — заметил он.
— Это хорошие копы, — хмуро сказал Рашен. — Они нам помочь хотят.
— Ага, как же. Конечно, это совершенно не мое дело...
— Зае...л.
— Фу, патрон! Всего‑то полчаса с Бобби поговорили и уже выражаетесь, как потомственный Рабинович.
— Извини, вырвалось. Но ты меня этой своей присказкой достал. А у Бобби действительно тяжелый случай. Я еще с училища помню — минуту с ним поболтаешь, а потом матюки так из тебя и сыпятся. И с чего он такой?
— На улице вырос, — объяснил Боровский. — Вы это, драйвер... Типа не обольщайтесь. Не помочь они нам хотят. Они группой F свою задницу от чужих прикрывают.
— Это точно, — вздохнул Рашен. — И знаешь, Жан‑Поль, я из разговора с Бобби вынес одну вещь. Он на самом деле чужих боится. До ужаса боится. Он на все готов, лишь бы его кто‑нибудь от них защитил.
— Они, может, еще и не придут...
— А он уже готов. Большая редкость в наши дни, чтобы кто‑то воспринимал чужих настолько всерьез. Кто их сейчас боится? Тот, у кого достаточно информации, чтобы в их существование поверить. Армейская разведка, да и то не вся. Ну, мы с тобой. А больше ведь никто. И вдруг — целый вице‑адмирал полицейских сил! Командир единственной полноценной эскадры в их ведомстве. Интересно, а, Жан‑Поль?
— Интересно, — кивнул Боровский, присаживаясь на край стола. — Так что он вам сказал? Так и сказал, что боится?
— Нет. Как раз этого он не говорил.
— А чего же ему надо?
— Ему надо, чтобы мы пошли на Землю и устроили там государственный переворот.
— Чего‑о? — изумился Боровский.
— Понимаю твою реакцию, — улыбнулся Рашен. — Она ничем не отличается от моей.
— Ни хрена себе — полицейский! — высказался старпом.
— Очень даже полицейский. Наш Бобби, оказывается, человек с идеями. Ему опостылел народный капитализм. Он считает, что на самом деле это диктатура. И знаешь, в чем‑то он прав. Когда вся планета становится одной большой холдинговой компанией...
— Если бы меня спросили... — привычно начал Боровский, поймал укоризненный взгляд Рашена и перешел к сути. — Я, может, и безыдейный тип, но мне тоже кажется, что Бобби прав.
— Н‑да? — хмыкнул Рашен, задумчиво кривя бровь.
— Там же все делается не для блага народа, а для блага компаний. Почему мы воевали с колониями? Это фирмы защищали сырьевую базу. И какую! Сперматозоиды и яйцеклетки! Казалось бы — отпусти красножопых на волю и покупай у них материал, сколько влезет. Ан нет, все хотят даром! Задарма людей побольше наплодить, чтобы было кому на них горбатиться! А система кредитования? Каждый от рождения уже по уши в долгах! Хотя его‑то уверяют, что это ему только на пользу... Вы сами подумайте! Нехорошо у нас на Земле. Во всяком случае, мне так кажется.
— А кому так не кажется? — спросил Рашен.
— Тем, кто доволен. И тем, кому наплевать. Ну, и дуракам еще.
— Это восемьдесят процентов землян, Жан‑Поль. Если не девяносто.
— Сейчас меньше, драйвер. Гораздо меньше. Очень многие задаются вопросом, почему это Венера и Марс решили не копировать земную схему, а провозгласили республики.
— Куцые у них республики. Недалеко от нас ушли.
— Ну, шеф, им пока что жрать особо нечего. Тут поневоле задумаешься, какое правление самое рациональное. Но в принципе... Рано или поздно там будет настоящая демократия. А что касается землян, так нужно просто как следует покопаться в Сети. И все станет ясно насчет их мнения. Шеф, мы же военные! Мы живем в своем крошечном мирке, отгородившись ото всех, и чем больше нас пинают, тем плотнее мы закрываем ворота. Мы просто ничего толком не знаем о нормальной жизни!
— Ты думаешь, что там, внизу, нормальная жизнь? — спросил Рашен. — Сомневаюсь. Если там все ОК, откуда такой громадный конкурс в десант?..
— Вот именно! — воскликнул Боровский.
Рашен тяжело вздохнул.
— Не по душе мне все это, — признался он. — Ох не по душе.
— Это оттого, что вы русский, драйвер. Вам положено.
— Что мне положено, ты, антрополог хренов?!
— Ого, какие слова! Вам положено, чтобы все на свете было не по душе, вот что вам положено.
Рашен задрал глаза к потолку и медленно пробормотал себе под нос какие‑то русские слова.
— И нечего ругаться, — сказал Боровский примирительно. — Может, выпить принести? Я знаю, у вас, у русских, серьезные решения только со стаканом принимаются.
Рашен покосился на старпома и агрессивно выпятил челюсть.
— Ты меня разозлить хочешь, да? — спросил он.
— Очень, — честно сказал Боровский. — Шеф, как я рад, что Бобби начал этот разговор!
— Скорее, этот еврейский заговор. Чего тебе надо, Жан‑Поль? Чтобы группа F огнем и мечом привела человечество к счастью?
— Очень даже может быть.
— Твой Рабинович пообещал нам месяц.
— Почему это он «мой» Рабинович? Он такой же мой, как и ваш. Что значит — пообещал месяц?
— Если группа F не добьется реабилитации мирным путем и нам придется доказывать свою правоту силой, Бобби целый месяц будет ползти от Пояса к Земле. Если увидит, что наша берет, еще притормозит. А если... Ну, ты понял. В этом случае все равно у нас будет месяц, и мы сможем уйти на Венеру.
— А сыграть на нашей стороне?
— Это для него слишком. И потом, он в любой ситуации намерен беречь силы. Если нас разобьют, драться с чужими будет он.
— Хороший коп, — признал Боровский.
— А я что говорю? Конечно, хороший. Только ругается через два слова на третье.
— Ну, мы им дадим копоти! — воинственно заявил Боровский. — Уж за месяц‑то...
— Я не уверен, что мне этого хочется, — сказал Рашен.
— Вам захочется, — пообещал Боровский. — Вы, главное, почаще думайте о том, что у вас на родине диктатура олигархического капитализма.
— У меня на родине одни развалины, Жан‑Поль, — сказал Рашен, и в голосе его вдруг зазвенела тоска. — От моей родины остался только пепел. Мы заслонили вас собой, и нас больше нет.
— А как же Франция? — напомнил Боровский. — Вы же коренной парижанин, шеф. А Канада, а наш Ванкувер? Да ну вас, честное слово...
— Да, Ванкувер... — вздохнул Рашен. — Сколько там зелени, помнишь? Фантастика. А я, между прочим, видел однажды настоящего дикого оленя. Ездил с семьей на экскурсию. Игорю было лет пять, Оля... Тьфу!
— Вы ведь так с ней и не поженились? — осторожно спросил Боровский.
— Я же военный астронавт, — сказал Рашен горько. — Сегодня мужик, а завтра труп. В порыве любви она на многое была готова, тем более что в кои‑то веки встретились два совершенно здоровых русских человека. А потом оказалось, что рожать от меня она хочет, а замуж — ни в какую. Знаешь, в общем‑то, я был не против. Я ее понимал. Нормальные условия для воспитания ребенка, чтобы деньги, чтобы отец всегда рядом... Только вот Игорю достался чересчур богатый отчим. Вырастил взбалмошного капризного мальчишку.
— Это вы ему простить не можете, что от вас отрекся, — сказал Боровский. — А знаете, почему он так поступил? Я скажу. Ему, как и многим, очень не нравятся порядки на Земле. На Земле, которая убивает тысячи колонистов только за то, что они хотят жить по справедливости.
— Ишь ты, как завернул! — восхитился Рашен.
— По‑моему, убедительно, — скромно заметил Боровский.
— Mudak ты, Жан‑Поль, — сказал Рашен.
— Сами вы мудак.
— Ты неправильно переводишь. Русский mudak и английский мудак — совсем разные вещи. По смыслу близко, а интонация другая. То, что ты сказал, по‑русски будет hui. Это всего‑навсего член, причем в очень грубом варианте. А mudak... — Рашен мечтательно закатил глаза. — Хороший был у нас язык, Жан‑Поль. Глубокий. Был, да сплыл.
— Не нравится мне ваше настроение, драйвер.
— Мне тоже, Жан‑Поль.
— Неужели вам не надоело плясать под чью‑то дудку? Неужели, если мы придем на Землю и нас там реабилитируют, вы им все простите? Эту жуткую подставу, что — простите?!
Рашен сделал неопределенное движение глазами.
— Какой‑то сраный Рабинович его пожалел, а он уже счастлив! — заявил Боровский в пространство. — И всех уже простил!
— Был у нас такой писатель — Leo Tolstoy, — сказал Рашен. — Я, правда, его не читал, но читал о нем. Этот деятель так отчаянно пропагандировал христианское всепрощение, что ему запретили в церковь ходить. В итоге он проиграл свою войну и помер совершенно один, старый и больной.
— Это вы к чему? — не понял Боровский.
— К тому, что сейчас об общественном благе печется Совет Директоров. И если объявится кто‑то, кто болеет за общество еще сильнее, его с Земли вышибут. Ты хочешь помирать в одиночестве, Жан‑Поль?
— Я, — сказал Боровский гордо, — никогда не помру в одиночестве.
— Еще бы! — усмехнулся Рашен. — Вас, евреев, как тараканов.
— Да идите вы! Я не об этом...
— Знаю, Жан‑Поль, — сказал Рашен очень мягко. — Я просто хотел сказать, что, если мы ввяжемся в войну, у нас не будет права на проигрыш. Группа F все еще очень сильна. Война с нами подорвет земную экономику. Независимо от того, кто победит, мы или Совет Директоров, там, внизу, развалится все. И при нынешнем общественном устройстве Земля просто не выживет. А если выиграем мы — что мы будем делать, Жан‑Поль? Мы обязаны будем предложить людям пути выхода из кризиса. Обязаны будем все разрушенное перестроить по‑новому. Мы взвалим на свои плечи руководство огромным миром. Но куда мы его поведем? Есть у тебя позитивные идеи на этот счет? Экономическая программа? Политические лозунги? Идеологическая база?
— У меня есть очень большое желание сделать людей свободными от монополий. И нечего вешать мне лапшу на уши. На хрена нам лозунги? Народ сам разберется.
— Народ сам не может ничего, — отрезал Рашен. — Его за последние сто лет до такой степени развратили, что он теперь может только жрать и трахаться. За него же все решают! Абсолютно все! Ни о чем не надо думать! Я как‑то прикинул — отчего это в космосе так много толковых и сообразительных людей. Знаешь отчего? Здесь нужно тренировать мозг, если хочешь остаться в живых. А на Земле это уже ни к чему.
— Так заставьте их! — крикнул Боровский. — Вы сами говорили — от воины там все развалится! Тогда им придется думать, чтобы выжить!
— Честно говоря, я в них не верю, — сказал Рашен. — Не потянут они. Мозг у них давно уже атрофировался.
— Вы их просто мало знаете, шеф.
— Ты их, что ли, хорошо знаешь?
— Ну... Все‑таки нас, евреев, как тараканов. У меня большой круг общения.
— И что?
— Да говорю я вам — справятся они!
— Ох, мама! Слушай, Жан‑Поль, ну что ты меня, усталого старика, все на подвиги склоняешь?
— А вам что, драйвер, — спросил Боровский, неприязненно морщась, — вдруг понадобился для подвига серьезный повод?
— То есть?
— Сколько вас помню, вы о себе меньше всего думали. В основном для других старались.
— Ну, это ты загнул.
— А как вы с экипажами работали? Да ребята молятся на вас! Вы же их настоящими людьми сделали!
— Молиться вредно, — заметил Рашен. — От этого становишься инфантильным. А насчет экипажей ты не прав. Хороший экипаж — залог выживания корабля в бою.
— Это вы себя убеждаете! — рассмеялся Боровский. — Врете и сами не понимаете, как врете! Я‑то вижу! Я ведь не слепой...
— Ты страшно наглый, коммандер Боровский. Нести какую‑то чушь перед целым адмиралом...
— Слушайте, вы, — сказал Боровский, подаваясь к Рашену вплотную, — целый адмирал! Совет Директоров подставил вас для того, чтобы сместить. Они Дядю Гуннара загнали в отставку без малейших проблем. А вас, всего‑то командира бригады, вынуждены были подставлять. Потому что у вас репутация. У вас реноме. Земля считает, что вы рыцарь. И я уверен — она пойдет за вами, если вы будете тверды. Все, я сказал. Разрешите идти?
Некоторое время Рашен молча жевал губу.
— Знаешь, кто предложил дать боевым кораблям имена литературных героев? Не настоящих героев, а придуманных? — спросил он наконец.
— Какой‑то умный еврей. Я забыл фамилию, это же было сто лет назад.
— Ты понимаешь, зачем это было сделано?
— Конечно. Чтобы подтвердить отказ Земли от своего прошлого. Забыть все дурное, что осталось позади. Религии мы стерли, потому что из‑за них была Заваруха, и была Полночь. А из литературы выжила только фантастика, потому что все остальные книги несли в себе боль и ненависть. Я согласен с этой идеей, драйвер. Недаром мы и через сто лет так живем.
— Неправильно живем, как ты сам заметил.
— Вы меня не сбивайте, шеф. Я, например, горжусь тем, что наш «Тушканчик» на самом деле — «Пол Атридес».
— Пол Атридес установил во Вселенной мир. Но для этого ему пришлось сначала развязать войну, которая уничтожила десять миллиардов человек. Он был потомственный аристократ, король, и для него это было нормально. А для нас...
— Мы военные, шеф. Так что для нас это тоже нормально.
— Да ни хрена это не нормально!!! — взорвался Рашен. — Не хочу я больше воевать!
— А придется, — сказал Боровский. — Начнем со своих, а кончим чужими. Иначе никак не получится. Снимите розовые очки, драйвер. Когда мы придем к Земле, нас ждет бой. Не простит нас Совет Директоров. И в чужую угрозу он не поверит. Будет драка. И нужно будет победить.
Рашен молча уронил голову на грудь.
— Так я пошел? — спросил Боровский, вставая со стола.
— Выпить принеси, — сказал Рашен очень тихо. — Пожалуйста.

* * *

Средний боевой корабль серии 100 «Пол Атридес» был на полпути к Земле, когда прямо у него перед носом возникла совершенно не похожая на звездолет блестящая кривая штуковина. Не сообрази Рашен, что это, «Тушканчик» протаранил бы сие загадочное явление в момент. Одно дело рассматривать чужака на картинке, и совсем другое — когда он вдруг появляется у тебя на обзорном экране. В первую очередь ты не веришь в реальность происходящего. Когда впереди серебристо замерцало и среди тусклых сполохов нарисовался чужак. Ива, сидевшая за пультом навигатора, первым делом потянулась к лицу протереть глаза. Немного странная реакция для ведущего корабль под солидным ускорением опытного военного астронавта, у которого застегнута усилительная маска.
Да и остальные, кто был в тот момент в ходовой рубке, до того обалдели, что толку от них оказалось чуть.
А до удара носом было секунд тридцать. По космическим меркам все равно что ноль. Уйти от столкновения никаких шансов. «Тушканчик» хоть и числился в реестре Адмиралтейства «средним боевым планетолетом», но все равно был для таких резких маневров чересчур здоров. Вздумай Ива повернуть, круизер принял бы чужого бортом, где‑то в миделе, как раз напротив основных помещений рабочей зоны. Про такие удары говорят: «Ну‑ка, замени корабль». Впрочем, тупой нос круизера на таранные атаки тоже не был рассчитан. Колотиться о врага мордой не так опасно для экипажа, как боком, но с выхлопными отверстиями носовых батарей можно проститься.
В момент контакта «Тушканчик» шел неподалеку от секретного информационного бакена группы F. Чтобы попасть к нему, понадобился небольшой крюк, но этот маршрут заказал Боровский. Дотошный старпом вспомнил, что бакену пора делать наружный осмотр, и уговорил Рашена немного изменить курс. Рашен, который после беседы с Рабиновичем все еще пребывал в меланхолии, разрешил. Похоже, он рад был теперь любой задержке в пути. Так что «Тушканчик» слегка забрал влево, прошел вплотную от бакена, и Боровский как раз, удовлетворенно хмыкая, разглядывал его в сканер‑телескоп, когда приключение началось.
Рашен сидел на обычном своем месте, чуть позади и выше старшего навигатора, когда взвыла сирена, предупреждающая об опасном сближении с посторонним объектом. С этого момента время в ходовой рубке спрессовалось, и все, что произошло дальше, заняло меньше чем полминуты. Никто в рубке, принимая решения, не раздумывал. Астронавты просто спасали корабль.
Это было совершенно не похоже на космический бой. А вот на дружный жест отчаяния тянуло вполне.
Услышав сирену, адмирал встрепенулся, поднял глаза на обзорный экран и заорал:
— Фо‑о‑окс!!!
Самая правильная команда, если не уверен, что твои орудия готовы к стрельбе. Впрочем, Рашен и так знал, что накопители сейчас пусты. Он просто надеялся, что бомбардир что‑нибудь придумает.
Таращившийся на чужого круглыми глазами Фокс очнулся и взвыл:
— Не‑е‑ет!!!
Головной лазер «Тушканчика» выводился на режим около двадцати секунд. Как раз к тому моменту, когда нос круизера воткнется в чужого. А бить с нулевой дистанции по загадочному судну, характеристики которого неизвестны, представлялось Фоксу не лучшей идеей. Чужой мог от попадания рвануть похлеще китайской водородной бомбы над Нью‑Йорком.
И тогда Рашен крикнул:
— Кенди! Сжечь его!!!
Ива, не раздумывая, воткнула пальцы в «доску». Заткнутые навигатором кормовые отражатели мгновенно погасли. Круизер натужно взвыл, оттолкнулся от пустоты боковым выхлопом с носа, тяжко содрогнулся и яростно пнул космос в противоположную сторону с кормы. Теоретически подобный маневр был возможен. Но выяснить на практике, хватит ли у маневровых двигателей упора для этаких фокусов, до сих пор никто не решался. Во‑первых, незачем было, во‑вторых, уж больно жалко корабли.
Упора хватило. Более того, бессовестно вздрюченный «Тушканчик» не пошел винтом и не закувыркался. Он просто встал на уши, как его и просили. На полном ходу круизер перевернулся задом наперед. И снова врубил полный.
И будто с размаху ударился о стену.
Над головой Рашена пронеслось чье‑то тело и с треском впаялось в обзорный экран. Это не пристегнутого в нарушение инструкции связиста вышибло из кресла.
У Рашена потемнело в глазах, и он судорожно зажмурился. Оптика уже переключилась на кормовые объективы, но все равно четко по центру экрана красовался распластанный астронавт, заслоняя чужого, который сейчас оказался прямо в сердце маленького солнца.
«Тушканчик» летел кормой вперед, и в недрах круизера с треском сыпались переборки. Их сломало еще первым ударом двигателей, а сейчас они уже просто разлетались в клочья.
Рашен с закрытыми глазами мучительно подсчитывал, сколько людей внутри корабля находилось к моменту кувырка в свободном движении.
В наушниках стоял многоголосый крик боли.
Ива резко убрала тягу. Ошпаренный чужак уже проскочил точку наивысшей температуры выхлопа, а энергия нужна была Фоксу, чтобы добить гада из кормовых батарей.
Внутренности «Тушканчика» еще раз тряхнуло, и на миг людям показалось, будто они валятся на пол. Но мгновенная невесомость тут же прошла — включились гироскопы рабочей зоны, раскручивая ее до земной силы тяжести.
Пострадавший связист отлепился от экрана, рухнул на пол, и стало особенно хорошо видно, как буквально в двух шагах прямо по курсу плавится чужой. Его корпус расползался, как масло на сковородке. Одной секунды в пламени выхлопа хватило загадочному и страшному чужаку, чтобы превратиться в студень. Не так уж он оказался крут.
Фокс выстрелил. «Тушканчик» опять дернулся, и Рашен с надеждой подумал, что этот рывок на сегодня последний. Четыре кормовых батареи дали залп, и четыре огненных шара размазались по корпусу чужого. Электроника услужливо подрисовала на обзорном экране невидимые в безвоздушном пространстве лучи, и рядом с каждым ‑"100/100/100". Полная мощность лазера на выходе, сто процентов вероятности поражения, сто процентов мощности реализовано на поверхности цели.
— Ого! — сказал Фокс.
Чужого не разорвало на куски, он не взорвался и не рассыпался в пыль, как это случалось при стрельбе по кораблям жителей Солнечной. Чужого просто раздавило. В местах попаданий расползлись вмятины, будто чужака стукнули туда огромной кувалдой, и его размякший корпус вдруг неожиданным образом вывернулся наизнанку. Вместо красивой и жутковатой в своей чужеродности серебристой загогулины на экране теперь был серый оплавленный комок непонятно чего.
Еще чужого отбросило с курса. Фокс ударил его под небольшим углом, насколько это было возможно при стрельбе почти в упор, и останки противника сейчас медленно проплывали в сотне метров от борта «Тушканчика».
— А небольшой, — сказал Рашен в наступившей тишине. — Примерно как наш дестроер.
Рядом скрежетнуло — Боровский расстегнул маску. Рашен вспомнил, что теперь это можно сделать, и тоже потянулся к замкам на шее.
— Двадцать пять секунд на все про все, — сказал Боровский и хрипло закашлялся.
— Ты живой? — спросил Рашен, усиленно массируя лицо. — Посчитай тогда потери в свободной вахте. Думаю, человек двадцать мы сегодня поломали. Да и в отдыхающей у нас тоже не все по койкам лежат... А из тех, кто лежит, не все пристегиваются.
— Теперь будут, — пообещал Боровский, с трудом выдирая себя из кресла. — Жизнь научит. Слушай, откуда он взялся, а?
— Это нуль‑Т, — сказала Ива. — Он возник ниоткуда.
— А может, он просто маскировку выключил, — предположил Фокс, вытаскивая из карманов сигару и зажигалку.
— Нет, Майк, я же все‑таки навигатор. Я видела, — Ива посмотрела на монитор диагностики и взялась за свою контактную доску.
— Кенди! — позвал Рашен. — Не надо, милая. Не переворачивай нас обратно... Давай сначала посмотрим, все ли на месте. Не верь диагностике, могло кабели порвать. Отдыхайте пока, ребята.
Толстые щеки Фокса были все в мелких, красных точечках — от перегрузки выдавило кровь. У Ивы на скулах медленно вспухали синяки.
— Доктор Эпштейн, — сказал Рашен в микрофон. — Ты цел, док?
— Несмотря на ваши усилия, патрон. Что это было?
— Экстренное торможение переворотом. А как Линда?
— В порядке.
— Тогда отправь ее по кораблю оказывать неотложную помощь, а сам быстренько ко мне в ходовую. У нас тут, похоже, труп.
— Я думаю, не только у вас, патрон.
— Этот главный. Он тут у меня все захламляет. Не сможешь починить, так хоть унеси. И вот что, возьми у Жан‑Поля ребят из дежурной вахты себе в помощь. Они как раз сейчас потери будут считать. Пусть для тебя перетаскивают, кого надо.
— Да, сэр.
Ива отстегнулась, встала и подошла к телу, лежащему на полу неподвижно. Прозрачные «глаза» маски оказались красны от крови, залившей их изнутри. Связист был хороший парень и толковый астронавт. Но он сам накликал беду. На вахте пристегиваться нужно. Если выживет, Рашен с него три шкуры спустит и прогонит вниз. Навсегда.
— Надеюсь, ты не переживаешь, Кенди? — спросил Рашен, играя контактами «доски» и вглядываясь в показания диагностической системы.
— Надеюсь, я не убила никого, о ком буду плакать, — честно сказала Ива. Запнулась и повернулась к адмиралу. На лице ее отразился с трудом сдерживаемый ужас.
— Беги, — сказал Рашен. — Беги, девочка.
И она побежала.

* * *

Ива нашла Вернера только через двадцать минут. Эндрю сидел на полу боевой рубки и, злобно рыча что‑то себе под нос, ковырялся в большой куче микросхем. Рядом понуро стояли двое техников, один с забинтованной головой, другой с рукой на перевязи. У самого Эндрю на лбу красовалась здоровая ссадина, наспех залитая клеем. И одет он был вместо спецкостюма в легкую рабочую форму.
Ива влетела в рубку с такой скоростью, что Эндрю даже головы повернуть не успел.
— Энди! — крикнула Ива, падая на колени и бросаясь ему на шею. — Живой! Милый! Любимый мой! — Она обняла немного опешившего Вернера так крепко, будто собиралась задушить, и с наслаждением зарыдала.
— Шеф, мы пошли, — сказал техник с забинтованной головой, подхватил с пола инструментальную сумку и, увлекая за собой товарища, выскочил за дверь.
Ива плакала. Эндрю гладил ее по волосам и шептал на ухо ничего не значащие ласковые слова. Экран боевой рубки показывал удаляющегося чужого, вернее — то немногое, что от него осталось.
— Жалость какая, — пробормотал Эндрю, глядя одним глазом на экран. — Даже не сходишь посмотреть, как чужие живут. Интересно, сколько там у них сейчас рентген. И сколько градусов. Ива, солнышко, ты же всех нас спасла. Ну что ты плачешь?
— Это я от радости, — прохлюпала Ива. Эндрю покопался в кармане и достал ей салфетку. — Спасибо... Я так испугалась. Ты же никогда на месте не сидишь, все время ползаешь где‑то... Я подумала, а вдруг тебя?..
— Родная... Ты не беспокойся. Когда тяга, я всегда пристегнут. С чем бы ни работал, прямо к этому и пристегнут.
— А лбом ударился все‑таки. Дай посмотреть.
— Да ничего, просто ссадина. Усилитель треснул, разорвал подкладку. Бывает.
— Тебя не подташнивает? — деловито спросила Ива, утирая слезы. Вид у нее был уже не испуганный, а скорее озабоченный. — Голова не кружится?
— Нет, — соврал Эндрю, глядя на Иву в полном умилении. С ним еще ни одна женщина так заботливо не разговаривала. Если не считать матери, конечно. Но мать, как правило, еще и злилась на ребенка за то, что он причинил себе вред. А Ива просто беспокоилась о его здоровье, совершенно искренне. — Видишь, меня уже Эпштейн обработал, — еще раз соврал Эндрю, тыча пальцем себе в лоб.
— Я его потом спрошу, — пообещала Ива. — И не надейся, что забуду. Представляю, какой это был удар, если ты разбил налобный щиток. Еще могу представить, что осталось от прибора, об который ты бился, — она вдруг улыбнулась. Ей тоже приходилось по долгу службы врезаться головой в различные жесткие предметы. Стоимость некоторых из них у Ивы даже вычли из жалованья.
— Да я промазал. В стену попал, — в третий раз соврал Эндрю. На самом деле он расколотил лбом бронированное стекло монитора здесь, в боевой рубке. Но монитор уже стоял новый, и доказать ничего было нельзя. А по виду микросхем, которые валялись под ногами, трудно было понять, куда именно он въехал коленом. Панель комбайна управления огнем Эндрю тоже успел поменять. Но что творилось сейчас под этой панелью... Если бы Фоксу пришлось стрелять из боевой рубки, а не из ходовой, у него могло бы возникнуть серьезное затруднение, известное на флоте под кодовым названием «облом системы».
Причем наметки этого самого «облома» Эндрю и заметил в тот момент, когда «Тушканчик» напоролся на чужого. Обрадовался, что возможная неприятность обнаружена вовремя и на данной стадии легко устранима. Немного ослабил ремни, чтобы дотянуться до нужного контакта. Тут судно крутануло, и система управления огнем была обломана механически путем ударения об нее лейтенанта Вернера.
— Чужой пришел на нуль‑Т? — спросил Эндрю, переводя разговор в другую плоскость.
— Угу, — кивнула Ива. — И, по‑моему, это у него слабое место. Я бы успела отскочить. В смысле — земной корабль успел бы. А этот дурак вообще не шевелился. Наверное, он сразу после выхода в обычное пространство двигаться не может. Хорошо, конечно, что он маленький был. Раза в три меньше, чем те, которых видел Файн.
— Ты чудо, — сказал Эндрю. — Ты герой. Можешь крутить на «парадке» дырку под Звезду.
— Не‑а. За что? Крест дадут в лучшем случае... Интересно, кто. Некому ведь больше давать. Мы же сейчас вне закона.
— А Рашен своей властью. У него бланков наградных должен быть полный сейф. А когда все наладится, Адмиралтейство утвердит.
— Энди, милый, — сказала Ива очень серьезным тоном. — Проснись. Ничего уже не наладится. Вообще. Никогда.
— Почему? — удивился Эндрю. — Кто это тебе сказал? Паникер Боровский?
— Ты подумай головой. Вот этой умной, любимой моей головой... — Ива осторожно поцеловала Эндрю в лоб. Задумчиво облизнула губу. И вдруг схватила Вернера за шиворот и принялась трясти.
— Ой! — воскликнул Эндрю. — Не так резко! Солнышко, за что?
— Тьфу! — Ива поняла, что делает не совсем то, что положено вытворять с человеком, у которого сотрясение мозга. — Вставай! Если можешь... Погоди, дай помогу. Ну? Руку!
— Да что такое?! — притворно возмутился Эндрю, но руку Ивы все‑таки приял. Встал и заметно пошатнулся.
— К Эпштейну! — приказала Ива, обхватывая Эндрю за талию. — Не бегом, но очень быстро. Пошли! Ты чем голову заклеил, врунишка? Ну как тебе не стыдно, а?!
— Интересно, откуда девушка знает вкус силиконового герметика? — спросил Эндрю окружающее пространство, осторожно переставляя ноги. Мало того, что у него кружилась голова, так он еще и слегка хромал. — Что‑то я о таких извращениях еще не слышал.
— Я знаю вкус медицинского клея, дурак! — сказала Ива в сердцах.
— А его где лизала? — поинтересовался Эндрю невинным тоном.
— Мордой билась, — объяснила Ива грубо, но по существу. — Зашивать времени не было, плеснули клея, чтоб губа не висела. Я когда очнулась, у меня полный рот этой дряни был.
Из бокового прохода им навстречу появились давешние техники. Головы оказались забинтованы уже у обоих.
— Кретины!!! — рявкнула Ива на них. — Уроды!
— Виноват, мэм? — спросил тот, у которого руки остались целы. Он опять, как и в боевой рубке, тащил за собой второго за здоровую конечность. Этот на злобную реплику старшего по званию никак не отреагировал. Похоже, его серьезно мутило.
Ива вознамерилась объяснить, почему техники кретины и уроды, но Эндрю ее перебил.
— Закончите там, — сказал он. — Сейчас же.
— Да, сэр! — кивнул дееспособный техник и быстро уволок индифферентного коллегу подальше от разъяренной женщины‑навигатора.
— Тактические характеристики, — объяснил Эндрю. — Не имеем права. Должны. Полностью восстановить, — речь его вдруг стала прерывистой и затрудненной. Видимо, пока он был занят своим делом, у него хватало сил держаться. А теперь силы кончились.
— Иди, — сказала Ива, внутренне содрогаясь. — Не останавливайся.
— Даже если резерв в порядке. Ребята обязаны. Дать все двести процентов. Бедные ребята. Как их побило, — бормотал Эндрю. — Слушай. Может, отдохнем? Секунду... — и начал валиться на пол. Ива поймала его и осторожно уложила. Почувствовала, как дрожат губы, и этот признак надвигающейся истерики заставил ее действовать. Подбородком она нажала рычажок на воротнике.
— Эпштейн! — закричала Ива в микрофон, с беспомощным ужасом глядя в закатившиеся глаза Эндрю. — Эпштейн! Док! Отзовись! Да отзовись же, чтоб ты сдох!!!

* * *

Через сутки чужой превратился в крошечную точку на кормовом сегменте обзорного экрана. Положение останков чужака на всякий случай обозначал специальный маркер. Ива и Фокс то и дело на него озирались. Слишком уж много неприятностей принес «Тушканчику» этот красный треугольничек с быстро увеличивающимся числом метров сверху.
«И чего эта тварь болталась возле нашего бакена?» — спрашивал Фокс всех, кто заходил в рубку.
Ответы разнились от «вынюхивала что‑то, сука» до «надо было ей, вот и болталась».
Сам корабль не особенно пострадал. Ходовая и боевая части работали просто идеально (учиненные Вернером разрушения его команда устранила так быстро, что никто и не заметил). Рассыпалось несколько внутренних перегородок на жилой палубе и треснула в двух местах переборка, отделяющая реакторный отсек. Самопроизвольно отстрелился и улетел так резво, что уже не поймаешь, аварийный модуль резервного командного поста. На складах побился слабо закрепленный груз. Но в целом ни одна из этих проблем ущерба боеспособности не нанесла.
Зато прорвало трубы регенерационной системы. И не где‑нибудь, а в нежно любимой экипажем зоне отдыха. И пока дежурная вахта суетилась, подбирая раненых и пересчитывая живых, дерьмо успело заполнить до краев бассейн, затопить прилегающие душевые и так уделать кают‑компанию, словно в ней резвился ассенизационный обоз.
Разъяренный Боровский объявил авральные работы и загнал на приборку столько народу, сколько удалось поймать. От старпома прятались по всем углам, и это приключение слегка разрядило обстановку на корабле.
Потому что трупов оказалось, как и предполагал Рашен, достаточно. Восемнадцать. И еще десяток человек с серьезными переломами и тяжелым сотрясением мозга. И еще пятнадцать с мелкими повреждениями. В их число попал и Вернер, которого док накачал лекарствами и отправил спать.
В прозрачном саркофаге медлаборатории лежал нарушивший технику безопасности связист. Все его тело превратилось в один громадный синяк, лицу требовалась дорогая пластика, но лейтенант был жив. Ввиду чего Боровский заочно влепил ему тридцать суток ареста с отсрочкой исполнения и лишил премиальных за год.
Иву утешали всем экипажем. Разве что Линда не сказала ей ни слова, только заглянула в глаза и крепко пожала руку. А все остальные хором уверяли, что она молодец и действовала правильно. Общественное мнение как‑то вообще не учитывало, что смертельный номер с кувырком Ива не сама выдумала, а просто идеально выполнила приказ. Но поблагодарить кого‑то людям было необходимо, а истинный виновник торжества, Рашен, во‑первых, оказался труднодосягаем, а во‑вторых, не выглядел особенно расстроенным из‑за потерь. Он скорее выглядел злым. Адмирал лично разобрал каждый случай, когда травму получил человек, которому на момент кувырка полагалось быть пристегнутым хоть к чему‑нибудь. Самих людей — тех, кто по состоянию здоровья мог его выслушать, — он не особенно ругал. Зато в пух и прах разнес их командиров. А явившегося с повинной головой Боровского, формально отвечающего за соблюдение техники безопасности на всем корабле, вообще не тронул. Едва старпом приблизился к нему на два шага, Рашен сморщил нос и сказал:
— Фу! Иди отсюда! Топай обратно говно черпать!
— Да мы уж вычерпали, — печально сообщил Боровский, принюхиваясь. — Мы теперь все чистим и дезинфицируем.
— Себя потом не забудь продезинфицировать... Спаситель человечества.
Спаситель человечества вздохнул и ушел вымещать злобу на младших по званию. А Рашен связался с библиотекой и принялся искать в ее куцем собрании хоть что‑то, что могло бы рассказать ему, как люди жили раньше, не употребляя эпитетов «деструктивные тенденции» и «преступная недальновидность». Однако вся история была сто лет назад в очередной раз переписана заново, и ничего ободряющего о прошлых веках Рашену найти не удалось. Выходило, что хотя человечество и докатилось до Заварухи по собственной глупости, но выводов не сделало, и только ядерная зима Полуночи заставила людей поумнеть. Согласно учебникам волны религиозного и расового противостояния накатывали одна за другой в течение всех четырех веков атомной эры. Остановить насилие смогли два фактора, и оба человеческие. Установление «народного капитализма» на всей обитаемой территории Земли — раз, и решительный отказ от всех постулатов традиционной культуры — два.
Фактор первый вытекал из самой Полуночи — с ядерной зимой не поспоришь, нужно было как‑то сплотить людей, чтобы выживать. Это сделали через объединение капиталов. Второй фактор тоже имел место не от хорошей жизни. Глобальная катастрофа разразилась на религиозно‑этнической почве, и залогом того, что она не повторится, могло стать только насильственное стирание граней между культурами уцелевших наций. Сгоревшие книгохранилища и потерянные из‑за электромагнитных всплесков файлы весьма этому способствовали. На израненной Земле осталось совсем мало литературы во всех ее проявлениях, и отфильтровать ее по качественным признакам оказалось довольно легко. А в самой идее единого общества не было ничего особенно нового. Она только ждала условий, когда ее претворят в жизнь. Для этого требовалось, чтобы у власти оказались люди, больше других заинтересованные в стабильности — профессиональные менеджеры и профессиональные военные. А таких из ядерного пекла вышло живыми куда больше, чем остальных. У них хватило ума договориться, втихую перестрелять уцелевших политиков и дать людям то, что их всех примирило — общие интересы и общую судьбу.
Все это Рашен отлично знал еще со школы. Более того, он до сих пор верил в то, что ксенофобия неизлечима. Его учили, что если человек религиозен, то он всегда найдет себе врага, а коли гордится особым цветом кожи — и подавно. Но с годами Рашен стал задумываться, не были ли межпланетные войны, в которые он по долгу службы оказался втянут, результатом какой‑то серьезной ошибки в самой основе земного уклада жизни. И не гниет ли земное общество изнутри, если оно так тупо, по принципу «нравится — не нравится» реагирует на действия Совета Директоров. И почему вообще оно живет как в воду опущенное, тоскливо развлекаясь, неумно размножаясь, паразитируя на оставшихся в наследство технических идеях? И почему за сто лет не создало ни одного мало‑мальски заметного произведения искусства?
Сейчас ему представился шанс проверить это общество на прочность. И он был уже почти готов это сделать. Ему не хватало только одного — понимания, куда идти потом.
За фамилией «Успенский» стояло одиннадцать поколений русских священников, начиная аж с семнадцатого века. Если бы Рашен об этом узнал, он бы очень удивился. Но, возможно, именно в этой информации он и нашел бы какие‑нибудь ответы на свои многочисленные вопросы.

* * *

В зоне лунной орбиты корабль Рашена подвергся бездарной атаке земного бэттлшипа. «Тушканчик» подставился сам. Он двигался к Земле хитрым обходным маневром и теплой встречи не ждал. Поэтому дежурная вахта, та, которую по привычке все еще называли «вахтой Фальцфейн», излишне расслабилась. Сомнительное уплотнение пространства в мегаметре строго по курсу обнаружили именно тогда, когда оно взяло и от души стрельнуло.
Землянин тоже оказался тот еще тормоз. Вместо того чтобы, затаившись, подпустить круизер Рашена вплотную, он саданул по нему со всей дури с большой дистанции, слегка опалил «Тушканчику» борта, а сам на ближайшие несколько минут остался без энергии.
То ли на бэттлшипе раньше времени испугались до полных штанов, увидев приближающийся флагман, то ли переоценили свою огневую мощь, то ли просто в целом сказался непрофессионализм. А может, с этого направления Рашена ждали меньше всего, и в патруль сюда назначили самый ненадежный корабль, так, для порядка. У него даже эскорта файтеров не было.
При ближайшем рассмотрении выяснилось, что придурковатый бэттлшип еще пару месяцев назад ходил в составе группы F. Но, судя по манере ведения боя, экипаж на нем сменили вплоть до последнего кладовщика.
Вахта Фальцфейн взяла ноги в руки и принялась изобретательно заглаживать допущенную оплошность. Вместо того чтобы окутаться роем ложных целей и вообще прятаться, «Тушканчик» поддал газу и пошел на агрессора в лоб.
— Атакуйте, — разрешил по интеркому проснувшийся Рашен. — Я сейчас подключусь.
На то, чтобы присоединиться к игре, адмиралу потребовалось немало времени. Навигатор выжал из корабля максимально разрешенные двенадцать «же», и Рашен предпочел не отрываться от койки. Усилители‑то усилителями, но в любом случае весил сейчас адмирал побольше ископаемого бегемота и запросто мог одним неловким движением поломать свой пульт, установленный в каюте. Именно на такой случай безумно дорогой командирский спецкостюм был напичкан электроникой. А воткнуть себе на ночь в грудь штекер бортовой сети Рашен, в отличие от некоторых, не забыл еще ни разу. Он задержался с подключением только из‑за того, что ему тяжело было совершать точные движения пальцами.
Бэттлшип отползал на маневровых двигателях, копя энергию для нового залпа. На «Тушканчике» уже было все давно посчитано, и когда бомбардир противника нажал спуск, круизер сделал «горку», пропустив залп под брюхом и вернувшись на прежний курс.
— Только не стреляйте, — посоветовал из своей каюты Фокс. — И обманки раньше времени не сбрасывайте. Пусть они, гады, испугаются как следует.
— Без тебя знаем, — ответили ему из рубки. — Не ты, что ли, нас учил?
С третьего залпа бэттлшип попал. Разумеется, не в круизер, а в одну из сброшенных в последний момент «обманок», сбивших ему прицел. А на четвертую попытку времени у него не осталось. Круизер подошел на дистанцию эффективного выстрела и так дал бедолаге в рыло, что громадная махина вся содрогнулась. А «Тушканчик» проскочил мимо. Легко подавил слабый огонь бортовых орудий врага и поймал всего‑то один несильный удар в область грузового шлюза и еще один касательный по аварийному модулю жилой палубы. Модуль, зараза, тут же отстрелился и улетел, как будто его делом было спасать в первую очередь не людей, а себя.
Бэттлшип дал энергию на отражатель и двинулся вперед. Видимо, его командир уже догадался, что сейчас будет, и решил хотя бы так осложнить Рашену задачу.
— Бейте ему в третий, пятый и шестой, — сказал Рашен. — Так больнее получится.
Круизер, будто заправский самолет, изобразил полупетлю и сел противнику на хвост. Обзорный экран в рубке перешел на графический режим. Окосевшая от выхлопа шести большущих отражателей врага оптика закрыла стальные веки, и картинку теперь целиком моделировал компьютер.
Впрочем, бэттлшипу пришлось не легче, потому что, заглядывая себе под корму, он видел то же самое пламя, которое слепило преследователя. Залпом его кормовых батарей «Тушканчику» немного прижгло нос, и не более того.
— Есть захват третьего и шестого отражателей, — сообщили Рашену.
— Огонь, — сказал тот.
Круизер дважды издал тяжелый вздох. Потом, без команды, еще раз.
— И пятый разбили! — доложил радостно стрелок.
— Вижу. Сейчас его закрутит.
Но бэттлшип не закрутило, только чуть повело. Оставшись без трех отражателей, он мгновенно убрал тягу и принялся стрелять. В результате артиллерийской дуэли «Тушканчик» выбил ему две кормовых батареи из четырех получил еще раз легонько по носу, решил себя поберечь и отвалил на безопасную дистанцию. Все‑таки бой одиночного крейсера с целым линкором никакими правилами не был предусмотрен. Случись такое в старые добрые времена на море, от «Тушканчика» осталось бы одно воспоминание. Да и в космосе, где маневры идут в трех измерениях, кидаться на громадину вчетверо больше себя мог только настоящий ас, причем из категории вовсе отпетых.
— Убрать тягу, судно в режим ожидания, — приказал Рашен. — И попробуйте наладить с этим деятелем связь в оптическом диапазоне. Хуже не будет, и так на весь космос фейерверк устроили. Надо же знать, кого бьем.
— Не можем сигналить, — доложила рубка. — Похоже, он нам лампочку сжег.
— Тогда глазом ему моргай!!! — взорвался Рашен. — Сами подставились, сами и придумайте что‑нибудь... Носовой позиционный огонь в прерывистый режим поставьте.
— Нет огня носового, — упавшим голосом ответили ему.
— Пусть главным шлюзом похлопают, — дал совет Боровский.
— Идиот... — прорычал Рашен.
— Да это я шучу, патрон. Это я, так сказать, язвлю.
— Оно и видно. Слушайте, молодые люди, у нас позиционных огней было с утра четыре. Хоть один уцелел?
— Кажется... Есть кормовой.
— Ну и мигай. Не знаешь как — позови лейтенанта Вернера.
— Господин адмирал, сэр! — позвал Вернер. — Я у себя в посту, сейчас все организуем.
— Отлично. Andrey, тогда поговори с ним сам. Морзянку‑то не забыл еще? Помнишь?
— Так точно.
— Спроси, кто он и чего ему надо вообще.
— Не так быстро, сэр. Мне тут еще паять и паять.
— Жду. Ты не спеши.
Бэттлшип на вопросы не реагировал.
— Скажи, будет дурака валять — остальные зеркала поотшибаем! — требовал Рашен.
Бэттлшип тупо висел на месте и упорно отмалчивался.
— Ну и хрен с ним! — вздохнул Рашен. — Надо бы поучить дурака, да себя жалко, любимого. Дежурный навигатор! Давай полную тягу, идем к Эссексу. А сам, как встанем на курс, немедленно ко мне!
— Есть, сэр, — хмуро сказал дежурный.
— Готовь смазку, — посоветовал ему стрелок. — Разозлил ты старика. Он сейчас тебе по самые печенки впендюрит за утерю бдительности.
— Да кто ж мог знать, что эта сволочь здесь торчит! — возмутился дежурный. — Когда такое было, чтобы в этом секторе... А тебе, юмористу, как вернусь, самому задницу надеру!
— Мне‑то за что? — удивился стрелок. — А потом, ты ведь не вернешься. Это я тебе в карцер передачи носить буду. А их у меня не примут, хе‑хе...
Дежурный задумчиво оглядел свою вахту.
— Ребята, — сказал он. — Ни у кого не завалялось пожрать чего‑нибудь вкусненького? Найдите варенья хоть пару тюбиков, а? Так, на всякий случай...

* * *

Скаут «Хелен Рипли» опустился в плоскость эклиптики примерно в четырехстах мегаметрах от Земли. Файн мог бы и до самой орбитальной базы идти нехожеными тропами, но его внимание привлек одинокий бэттлшип с горящими позиционными огнями. Кроме того, «Рипли» и так уже снижался.
— О‑па! — воскликнул Файн. — Да это же наши! Это «Пиркс»! Ну‑ка, вызывай его!
Бэттлшип не реагировал. То ли в группе F поменялись коды, то ли...
— А что‑то с ним нехорошо, — заметил второй навигатор. — Посмотрите, Эйб, по‑моему, у него корма не в порядке.
— О‑па... — теперь уже не воскликнул, а скорее пробормотал Файн. — А ведь ты прав, Джонни.
— Половины отражателей как не бывало, — сообщил Джонни. — И кажется, по носу он тоже огреб.
— Так, — сказал Файн. — Отставить связь. И дайте мне на оптику максимальную резкость.
— Вы что, шеф? — удивился Джонни.
— Он не отзывается на наш код, — сказал Файн твердо. — Он висит с разбитой жопой и побитой мордой и не шевелится. Огни зажег, как грузовик какой‑то. Мужики, вы видели хоть раз корабль из группы F в таком нелепом положении? И он же один висит! Никого из наших рядом.
— Мало ли, что там могло случиться...
— Вот именно! — сказал Файн со значением. — Именно — мало ли?..
В этот момент позиционные огни «Пиркса» начали мигать.
— Заметил... — упавшим голосом констатировал Файн. — Теперь не отвяжется.
— ... и три длинных, и три коротких, — сосчитал Джонни. — Шеф, вам не кажется, что «Эс‑О‑Эс» здорово похоже на сигнал бедствия?
— Радио на аварийную волну, — приказал Файн.
На аварийной волне стояла полная тишина.
— Ну?! — торжествующе вопросил Файн. — Где «мэйдэй»? Нету! Мало вам? Давай приемник на автонастройку. В близлежащем эфире на всех частотах оказалось глухо. (Мэйдэй — международный голосовой сигнал бедствия.)
— Вон, у него все антенны на месте торчат! — настаивал Файн.
— Да что вы меня уговариваете, шеф? Вы с собой разберитесь, чего вам хочется. Ожидаю приказаний.
— Вы лучше прикиньте, кто ему отражатели раскокал. Ведь отродясь группу F так не били, — заметил техник.
— Н‑да, — согласился Файн. — Не иначе, наши с русскими воюют.
Это заявление вызвало в рубке дружный хохот.
— Или наши с чужими, — ляпнул Джонни.
— Типун тебе на язык. Ладно, двигай к нему полегоньку. Если что — отскочим. Мы суденышко маленькое, авось не попадут.

* * *

Причалив, Файн долго препирался с командой, кому идти внутрь разбираться, что к чему. По Уставу он не должен был покидать борт корабля, но и отправлять своих людей в потенциально опасное место тоже не хотел. Наконец он заявил, что никаких аргументов слушать больше не желает. Гордо вытащил большой автоматический пистолет, заверил подчиненных, что живым врагу не дастся, и очень довольный собой вышел наружу.
Внутренняя дверь шлюзовой камеры открылась, за ней оказался хорошо знакомый Файну интерьер. Все системы были под током, всюду горел свет, но пришвартовавшийся скаут никто не встречал, и это Файна весьма насторожило.
Он как раз положил руку на клавишу внутренней связи, намереваясь спросить, за что ему такое неуважение, когда из‑за угла вышли трое в спецкостюмах и с автоматами. Маски у незнакомцев были застегнуты, оружие бойцы держали с сознанием полного своего превосходства — небрежно, стволами вниз. Знаки различия у них были сержантские, но не летные, а общевойсковые.
— Вы арестованы, — глухо раздалось из‑под маски. — Назовите себя.
Такого приема Файн не ожидал совершенно. Обнаружь он на борту чужого, и то его реакция была бы куда более адекватной. А больше всего разведчика потрясла фраза «назовите себя».
— Вы что, детишки? — спросил он. — Не узнаете, что ли?
— Назовите себя, — раздалось в ответ.
— Что здесь происходит? — не унимался Файн, шаря вокруг глазами в поисках хотя бы мельчайшего намека на ответ. И неожиданно увидел. Многофункциональный терминал, на котором он по‑прежнему держал руку, украшало грязное пятно. Здесь должно было быть написано по трафарету «BS PIRX», а дальше — номер терминала. Номер был на месте. А название судна кто‑то соскреб.
«Повязали наших, — догадался Файн. — Вот гады, даже имена у кораблей отняли. И меня сейчас повяжут. И ребят. И от нашей красотки „Хелен“ тоже останется только порядковый номер. А вот хрен вам! Надо драпать на Венеру. Если кто из группы цел, все сейчас там. Потом, я ведь так и так обязан доложить Рашену насчет чужих. Я выполняю приказ своего командира. А эти заладили — назовите себя, назовите себя... Имею право не подчиняться».
— Ну, знаете... — пробормотал Файн, прикидывая, куда ловчее отпрыгнуть. Рука в кармане плотнее сжала рукоять пистолета. Другая рука сползла с клавиши вызова на контакты сектора управления погрузкой. Автоматов разведчик не особенно испугался, его громоздкий скафандр защищал от пуль не хуже штурмовой брони. Но забрало Файн поднял, и один точный выстрел в лицо мог оказаться для него роковым. Поэтому главным было опередить противника и вовремя развернуться к нему спиной.
— Что происходит, шеф? — беспокоился в наушнике Джонни.
— Вы хоть кто такие, парни? — спросил Файн. — Должен же я знать, что за народ меня арестовывает. Я вообще‑то целый коммандер, если вы, конечно, в состоянии это разглядеть.
— Вы задержаны от имени Совета Директоров, — сообщили ему. — Мы патрульная группа Земли. Назовите себя, коммандер, и сдайте оружие, или будем вынуждены применить силу.
Файн незаметно двигал рукой над пультом управления, вспоминая, как запускается погрузчик. В толстых перчатках найти верную позицию было непросто, но он, кажется, справился.
— Ну, раз такие дела... — сказал разведчик, опуская пальцы на «доску».
В тот же момент он повернулся на сто восемьдесят градусов и кинулся в шлюз. Позади раздался чудовищный грохот и начали палить из трех стволов. Файна это несколько удивило. На его памяти автоматические погрузчики ездили с легким жужжанием и не пугали людей до такой степени. Разведчик ткнул кнопку закрывания двери, проскочил внутрь шлюза и весь сжался в ожидании автоматной очереди в спину.
Выстрелов не последовало. И когда дверь почти захлопнулась, озадаченный Файн рискнул‑таки на секунду обернуться и самым краешком глаза посмотреть, что же он натворил.
В полу зияла квадратная дыра, а из нее торчали лупоглазые маски и судорожно цепляющиеся за край дыры руки. Вместо погрузчика, который должен был на миг отвлечь внимание незнакомцев, Файн включил, оказывается, привод лифта‑транспортера, ведущего на складские уровни.
Хохоча, Файн вбежал на борт «Рипли» и плюхнулся в свое кресло.
— Что это было, шеф? — спросил Джонни.
— Понятия не имею, — ответил Файн. — Но то, что ничего хорошего, это я тебе ручаюсь. Отчаливай и вдоль борта — пошел! Эй, мужики! Где у нас резак и краска? Маркировку на обшивке нужно будет поменять. И эмблемы отодрать от скафандров. Кто‑нибудь сможет нарисовать венерианский герб?

* * *

— Внизу жуткий шухер, — сказал Эссекс. — Директора подняли весь наличный флот и заставили его хватать всех, кого обнаруживают на подходе к Земле. Мы с большим трудом сюда просочились. Знаешь, Алекс, надо было тебе добить этот бэттлшип. Жалко, конечно, беднягу «Пиркса», но он уже поднял шум. Через несколько суток они догадаются, где мы, и заявятся сюда всей бандой. Жарко нам придется.
— Я не мог его добить, — помотал головой Рашен. — Он большой, а я маленький.
— Маленький, да удаленький. Ладно, справимся как‑нибудь. Ты объясни, как будем жить дальше.
— Что о нас говорят в Сети?
— Разделились мнения. Тут какая штука: красножопые‑то молчат. Как будто мы на них и не нападали вообще. Прошла уже информация, что с атакой на Марс имела место ошибка, а виновато в ней земное руководство. Эх, нам бы еще недельку здесь отсидеться, и все бы само встало на свои места!
— Не будет у нас времени, Фил, — Рашен задумчиво взялся рукой за подбородок. — Мы сейчас должны что‑то придумать такое, чтобы опередить Директоров и поставить их в дурацкое положение. Нам позарез нужен красивый жест. И мы его, кажется, сделаем.
— Ну? — подался вперед Эссекс, весь обратившись в слух.
— Мы вернули Земле бэттлшипы. Мы отдали Рабиновичу твой «Гордон». Как тебе кажется, Фил, каких судов у нас в группе не осталось на сегодня?
— Больших, — сказал Эссекс в легком удивлении. — Мощных.
— Не‑ет, дорогой. У нас больше нет судов, которые мы должны оборонять. Которые связывают нам руки. Намертво приковывают нас к космосу. Не позволяют спешиться.
— Ты действительно больной... — прошептал Эссекс.
— Почему? — удивился Рашен. — Вся земная оборона развернута наружу. И прикрывает только населенные зоны, Европу и Северную Америку. Мы спокойненько их обойдем, сядем где‑нибудь... В Москве сядем, например, чтобы до Парижа было недалеко. И все, никто нас очень долго не побеспокоит.
— И что?
— И то, что перед входом в атмосферу наши связисты забросят в Сеть картинку от Файна. С чужими. Кстати, от Абрама до сих пор ничего?
— Появится, — сказал Эссекс уверенно. — Хорошо, допустим. Ты хочешь всколыхнуть общественное мнение. Картинку мы тебе в Сеть хоть сейчас загрузим. Но приземляться‑то зачем?
— Чтобы люди к нам потянулись, — объяснил Рашен.
— Вот это ты верно сказал! Армия к нам рванет на полном ходу. Ты подумай, Алекс! Допустим, мы орбитальные батареи обойдем. Предположим, место посадки не засекут. Но все равно обнаружить нас на поверхности — дело нескольких дней. Максимум неделя. Расстреляют нас сверху, и привет. Или ты хочешь изобразить авиацию? Пугать землян штурмовыми заходами на города? Полная чушь. Сам знаешь, в атмосфере мы не сможем разогнаться. Как только войдем в зону, прикрытую спутниками, они нас посшибают, как на учебных стрельбах...
— Я никого не хочу пугать, — сказал Рашен. — Наоборот. Я уверен, что рядовые акционеры расценят наш поступок как жест доброй воли. Прилетели, сидим, никого не трогаем... Сумасшедшие бунтовщики так себя ведут? А неделя — как раз то, что надо. Этого вполне достаточно, чтобы люди разобрались, кто прав, а кто не очень. Пока Адмиралтейство флот подтянет... К тому же места дикие, топопривязки никакой. Poyehali, Фил!
— Сумасшедшие бунтовщики так себя действительно не ведут. Так себя ведут дети, Алекс.
— Разумеется, Фил! — Рашен даже рассмеялся, до того ему замечание Эссекса показалось верным.
— Ты чего ржешь? — спросил Эссекс подозрительно.
— Сегодня подавляющее большинство тех, кто внизу, — остро инфантильные личности, — объяснил Рашен. — Все настоящие взрослые мужики удрали в космос. Почему мы с тобой воевали‑воевали, а потом вдруг раздумали? Мы взрослые, Фил. А почему внизу сначала вокруг нас учинили культ героев, а потом решили нас с грязью смешать? Потому что они дети. Они чувствуют, что мы какие‑то не такие, и хронически не понимают, как к нам относиться и что с нами делать.
— И ты хочешь дать им понять?..
— Мы должны хотя бы раз сыграть по их правилам, Фил. Тогда они к нам повернутся лицом. Мы должны отмочить какой‑нибудь подвиг. Благородный рыцарский поступок. Ну же, poyehali! Соглашайся, дружище.
— Ты больной, — заключил Эссекс. — Ладно, поехали.

* * *

Запись нападения чужих на земной разведчик Совет Директоров объявил фальшивкой и гнусной провокацией. Крамольный файл мгновенно из Сети выковыряли, но его успело просмотреть достаточно народу для того, чтобы внизу поднялся вопль ужаса. Критические выступления ученых и экспертов по видеозаписи только подлили масла в огонь.
Тем временем группа F цинично показала издали борт спутникам земной обороны и, не получив ни одного попадания, с грохотом обрушилась в атмосферу. Разметав подвернувшийся циклон и подарив головную боль метеорологам, корабли выровнялись на предельно малой высоте и скрылись в глубине Евразийского континента.
Совет Директоров спешно восстанавливал штатную структуру Адмиралтейства. Полиция устроила настоящую облаву на Дядю Гуннара — адмирала Кенига, — но того и след простыл. Старый мерзавец, единственный достойный противник Рашену, убыл в инспекционную поездку на Американский континент. Решил, видите ли, за неделю до отставки в последний раз попутешествовать за казенный счет. Конечной целью Кенига был Ванкувер, но до города адмирал флота не доехал и растворился вместе со своей многочисленной свитой где‑то в бескрайних канадских степях.
Более того, неожиданно вымерло знаменитое Ванкуверское военно‑космическое училище, из которого Директора надеялись добыть триста боеспособных молодых офицеров. В тот момент, когда Рашен заходил на посадку, в училище стряслась внеплановая учебная тревога. Преподаватели и курсанты попрыгали в грузовики и, разбудив сонный город, шумно умчались куда‑то, не оставив на месте ни одного человека. Логично было предположить, что и Дядя Гуннар, и инспектируемая им часть окажутся на тренировочной базе Маккензи, но туда они тоже не прибыли.
Полицейская эскадра вице‑адмирала Рабиновича, спешно вызванная домой, не могла набрать достаточный ход из‑за нехватки бустерного топлива и прибывала к Земле не раньше, чем через месяц.
По Сети бродила расшифровка записи переговоров некоего высокопоставленного астронавта У. с анонимным членом Совета Директоров. Половина текста состояла из нецензурных выражений. Из другой же половины следовало, что У. по заказу Директоров сначала провоцирует беспорядки на флоте, а затем подставляет восставшие корабли под огонь полиции. В итоге самые независимые командиры скорее всего просто гибли, а флот в целом должен был оказаться со всех сторон опозорен и немедленно распущен ввиду нелояльности. Журналисты уверяли, что запись доказывает существование заговора между Директорами и Марсианским Сенатом. Они увязывали творящийся вокруг группы F бедлам с нерешительностью предстоящего Собрания Акционеров. Последний социологический опрос снова не давал четкого ответа, готовы ли Акционеры голосовать за роспуск флота. Согласно выводам прессы, такая ситуация в равной степени не устраивала и Директоров, и красных сенаторов, так как первым стало трудно флот содержать, а вторым надоело его бояться.
Орбитальные станции точно засечь место посадки кораблей группы F не смогли из‑за мощных атмосферных возмущений. Предположительно Рашен приземлился где‑то на относительно чистой территории в Центральной России. Группа полицейских специалистов на двух антикварных самолетах, оснащенных системой АВАКС, вылетела из Парижа на восток в надежде уточнить эти данные. Один самолет вскоре разбился из‑за отказа двигателей, а второй попал в жуткую болтанку и вынужден был вернуться. На Европу шел торнадо. Служба погоды крыла Рашена матом и требовала боевые лазеры для расстрела приближающегося атмосферного фронта.
А Рашен, в который раз оказавшийся самым популярным человеком в Солнечной, молчал.

* * *

Когда в небе над руинами с оглушительным воем пронеслись большие огненные шары, доктор Ллойд как раз сидел под стеной Черного Храма и разговаривал с Батькой.
— Что это было? — ошарашенно спросил доктор, поднимаясь на ноги, слегка ушибленный и весь в саже.
— Гром небесный, — хмуро ответил Батька, отряхивая рясу.
— И часто у вас так? — поинтересовался доктор.
— Давно пора, — сообщил Батька уклончиво.
Вдалеке, на равнине за холмами, поднималось огромное мутное зарево.
— Съездить, что ли, посмотреть? — нерешительно пробормотал доктор.
— Зачем? — тут же спросил Батька, внимательно заглядывая доктору в лицо.
— Ну, мало ли...
— Не надо, — посоветовал Батька с угрозой в голосе.
— Как скажете, — миролюбиво согласился доктор. — Пойду я тогда к себе, что ли...
— К вечеру приходи, — сказал Батька. — Я сейчас людей соберу, богу молиться будем. А ты принеси еды.
— Хорошо, — сказал доктор. — Тогда до вечера.
— Будь благословен, — напутствовал его Батька, простирая в сторону доктора тощую хилую руку.
Доктор учтиво поклонился и быстрым шагом направился в центр города. Батька проводил его подозрительным взглядом. Позвал служку, приказал давать сигнал, задумчиво почесал под рясой и спустился от Храма на берег Тропы Паломников.
Ничего почти не осталось от его любимого города, в прошлом знаменитого на весь мир религиозного центра. Но святыни устояли, не рассыпались в прах. Громада Черного Храма за спиной и величественная статуя бога впереди, на возвышении в развилке Тропы. Сюда поклониться богу шли когда‑то по каменному ложу Тропы многие тысячи людей. А из Храма выходили на берег иерархи и благословляли паломников на служение. И огромный город был вокруг, в несколько сотен домов. Ничего не осталось, все превратилось в труху, только бог по‑прежнему грозно взирал с пьедестала, и Черный Храм глядел своими трубами в пасмурное небо. И еще Тропа осталась, специально проложенная в незапамятные времена ниже уровня земли грандиозным извилистым каньоном, чтобы шли молящиеся ровными колоннами прямо к ногам божьим преклонить колена.
Батька оглянулся. Над центральной трубой Храма, самой большой, уже поднимался легкий дымок. Сейчас он станет гуще, и видно будет его издалека, и сойдутся люди, а он, Батька, скажет им, что случилось чудо божье. Успокоит встревоженных, утешит напуганных... Интересно все‑таки, что бы это огненное пришествие могло значить? А ну как встанет сейчас за холмами сам бог во весь свой исполинский рост?
Батька покосился на холмы. Зарево уже опало, только клубилась на равнине какая‑то пыльная муть. И любопытный чужестранец, конечно же, едет туда на своей машине. Убить бы его, гада, чтобы народ не смущал высоким ростом и странной речью, да вот нельзя. Бог не велел. Ничего, за чужестранцем проследят. И все увиденное доложат.
Но все‑таки что же это было, а?

* * *

Вездеход доктора Ллойда проворно вскарабкался наверх и выскочил на равнину. Доктор посмотрел вперед, резко затормозил, и из груди его вырвался удивленный возглас.
В сотне метров справа от доктора над гребнем холма показались две лысые бугристые головы и уставились, подслеповато щурясь, в том же направлении.
— Ёб! — сказала одна голова и в ужасе спряталась обратно за гребень.
— Ёп! — согласилась другая и сделала то же самое.
Доктор поколдовал над пультом и дал на экран максимальное увеличение.
— Вот это да... — пробормотал он.
Головы высунулись опять, на этот раз уже с биноклями у глаз.
— Ну, ёб! — сказала первая.
— Ну, ёп! — кивнула вторая.
Доктор в раздумье барабанил пальцами по штурвалу. Головы оживленно шептались между собой. На равнине впереди стояли на коротких лапах огромные, чуть приплюснутые сверху и снизу, металлические сигары. Блестящие зеркала отражателей пускали в глаза доктору солнечные блики, и он вынужден был приглушить яркость экрана.
— Эй, неопознанный объект на краю обрыва! — позвал молодой веселый голос в наушниках.
Доктор от неожиданности подскочил в кресле и больно ударился головой о задрайки люка.
— Эй, ты, уже опознанный! — не унимался голос. — Транспорт наземный универсальный бортовой номер сто пятнадцать двести семь, приписан к Смитсоновскому институту Соединенных Штатов! Тебя вызывает дестроер группы Attack Force «Роканнон‑2»! Хочешь жить — отзывайся! Не хочешь жить — не отзывайся! Шаг вправо, шаг влево считаю за побег, прыжок на месте — провокация! Ну, ты чего молчишь, обосрался?..
Голос внезапно потонул в треске помех, и его место занял другой, скрипучий и взрослый.
— Отзовитесь, транспорт наземный! — потребовал он. — Отзовитесь, транспорт наземный! Мы не представляем опасности для гражданских лиц. Если вы действительно работаете на Смитсоновский, мы будем рады вас принять.
— Я... — хрипло выдавил в микрофон ошарашенный доктор.
— Уже лучше, — поддержал его голос. — Вы не волнуйтесь так. Все в порядке. С вами говорит начальник штаба группы F контр‑адмирал Эссекс. Повторяю, мы вас не тронем. Назовите себя, пожалуйста.
— Доктор Ллойд, Смитсоновский институт, отделение этнографии, — представился доктор. — Вы извините мое молчание, я был несколько удивлен.
— Мы тоже, — согласился Эссекс. — Вот уж не думали, что ваша фирма забралась в эти края. Ну что же, доктор, подъезжайте к нам. Посплетничаем. Видите круизер градусов десять слева по курсу?
— Кого? — не понял доктор.
— Ну, здоровая такая штука в пяти километрах впереди и левее. Шесть больших отражателей, надстройка зализанная в миделе...
— Я сориентируюсь, — пообещал доктор. — Вы меня поправьте, если я не туда. А то вас очень много.
— Мало нас, — вздохнул Эссекс. — Ладно, давайте, рулите. А вы что, один?
— Да. — Ллойд двинул вездеход с места. Свободной рукой он утер пот со лба. Пота оказалось неожиданно много, и вообще доктор был весь в жару. Его кольнула внезапная догадка, и он посмотрел на счетчик Гейгера. Нет, радиация за бортом оказалась, конечно, выше нормы, но вовсе не такая, чтобы причинить серьезный вред. Доктор просто здорово перенервничал.
— Насчет заражения не думайте, — сказал Эссекс, будто прочитав мысли доктора. — Мы вашу кроху затащим на борт подъемником и сразу почистим. И можете передать своим, чтобы не беспокоились.
— Я один, — повторил доктор.
— Вообще один? — удивился Эссекс.
— Вообще. — Ллойд решил было срезать угол, пройдя под брюхом одного из кораблей, но побоялся и свернул. Вездеход был уже внутри приземлившейся эскадры, и доктор подумал, что так, наверное, чувствует себя таракан на людной улице. Вблизи корабли оказались просто огромны. Стой они вертикально, к ним страшно было бы приблизиться.
— Смелый вы, — одобрил Эссекс. — Левее, еще левее берите. Вот так. А что интересного про этнографию можно узнать в Москве?
— У местных очень забавный религиозный культ, — объяснил доктор.
— У местных... Слыхал? — обратился Эссекс к кому‑то, отвернувшись от микрофона. — И много их, местных?
— Я не знаю точно. В пределах самого города прокормиться может, я так думаю, тысяч пять. Но на праздники сходится гораздо больше.
— Мутанты? — спросил Эссекс с брезгливой интонацией.
— Разные люди, — коротко ответил доктор.
— Ну‑ну. Вы на месте, доктор. Подъезжайте к левой задней лапе. Увидите там платформу. Вот так. Прямо на нее. Все, ждите. И добро пожаловать на борт нашего флагмана.
— У вас найдется какая‑нибудь приличная одежда? — спросил доктор. — Мой рост сто шестьдесят восемь, полнота третья. И ботинки. Семь с половиной.
— А вы что, голый? — недоверчиво спросил Эссекс.
— Я не голый. Но я стараюсь не выделяться.
— У нас? — не понял Эссекс.
— У них.
— А‑а... Ну что же, господин этнограф, в таком случае, у нас вы тоже не будете выделяться. И у нас тоже очень забавный культ. Вам будет интересно.
— И хорошо бы сначала помыться мне... — робко попросил доктор.

* * *

Ввиду того, что в кают‑компании все еще нехорошо попахивало, доктора Ллойда приняли в библиотеке. Чисто вымытый, обработанный средством от паразитов и облаченный в легкую рабочую форму, доктор обрел вполне достойный вид. Больше всего он теперь смахивал на этнографа, который притворяется астронавтом.
— Наш гость слегка радиоактивен, — предупредил Боровский, — но это не существенно. Вы бы видели его шмотки! А рожа какая! То есть сейчас он уже размылся, но пока был в гриме — мама родная! Если бы меня спросили, я бы сказал — мутант, он и есть мутант. Одно слово — ученый.
— Все полевые работы Смитсоновского института финансирует ЦРУ, — сообщил Эссекс. — Особенно это касается районов, о которых мало информации. Так что ученый он в последнюю очередь. Ладно, тащи его сюда. Что он хоть за мужик‑то?
— Да ничего. Только мелкий какой‑то. Чудом форму ему отыскали.
— Это не он мелкий, — сказал Рашен и устало зевнул. — Это мы крупные. Здоровые все, от того и крупные. Будешь лазать по задворкам, тоже измельчаешь.
— Десантники вон тоже крупные, — возразил Боровский, — а размножаться не умеют.
— Их просто в детстве не тем кормили. Вырастешь на помойке, тоже размножаться отучишься. Давай, Жан‑Поль, зови. Я спать хочу.
— Вы будьте с ним повнимательней, драйвер. А то если он на самом деле разведчик...
— Непременно разведчик, — кивнул Эссекс. — Вот мы его сейчас и допросим.

* * *

Доктор Ллойд, войдя в библиотеку, смущенно остановился на пороге. Из информационных блоков Сети он довольно много выяснил о людях, которых ему предстояло сейчас увидеть, и даже знал их в лицо. Эти офицеры не раз уже побывали в центре внимания прессы, и всегда их называли героями. Но в последний месяц они вдруг стали безумцами и предателями. Такая метаморфоза доктору была интересна и как ученому и как простому акционеру, на деньги которого эти люди воевали сначала с врагами Земли, а теперь и с ней самой.
Первым навстречу доктору поднялся высокий, чуть сутулый офицер с одной яркой большой звездой и кучей разных мелких нашивок на груди комбинезона. Лицо у него было осунувшееся и хищное. Маленькие глазки‑буравчики так и сверлили гостя.
— Контр‑адмирал Эссекс, — сказал он, протягивая сильную жилистую руку. — Приветствую вас на борту флагмана группы F, среднего боевого корабля «Пол Атридес». Разрешите представить — командир группы адмирал Успенский.
Доктор рассеянно пожал руку Эссекса, выглядевшего именно так, как Ллойд и представлял его себе по фотографиям. А вот человек с тремя генеральскими звездами... Он тоже встал из‑за стола, оказавшись неожиданно большим и в то же время стройным. Очень спокойное лицо с волевыми чертами, ясные умные глаза, коротко стриженные волосы с отчетливой сединой. Внутренне доктор поежился. Никакое видео не могло передать того магнетизма, который излучал этот человек. Он не подавлял и не пугал. Он удивительно властно располагал к себе. Буквально с первого взгляда.
— Я вас знаю, — сказал Ллойд. — Вы адмирал Рашен.
— И я вас знаю, — улыбнулся Рашен. — Вы Джеффри Ллойд из исследовательской группы в Лэнгли. Специалист по евразийским племенам. Мы встречались как‑то на приеме в Адмиралтействе. По случаю победоносного завершения первой марсианской кампании. А вы как раз вернулись с каких‑то островов на русском Севере. Вас тогда еще все расспрашивали, едят русские мутанты друг друга или нет.
— Северные едят, — сказал Ллойд. — А местные нет. Они бы хотели, но им вера не позволяет. Только насчет Лэнгли вы, сэр, промахнулись. Я из ЦРУ еще десять лет назад ушел. Точнее, меня... ушли.
— По здоровью? — участливо спросил Эссекс, пожирая доктора людоедским взглядом сверху вниз.
— По убеждениям, — гордо ответил Ллойд.
— Это по каким же таким убеждениям? — нахмурился Эссекс.
— Агитация против существующей формы правления, господин контр‑адмирал, сэр, — ответил Ллойд весьма язвительным тоном. — Уволен из рядов с позором без пенсии и звания. Так что никакой я больше не разведчик и не офицер. А вот докторскую защитил на самом деле. Преподаю. Ну и выбираюсь в поле, когда деньги есть.
— Надо было сразу при поступлении на службу оговорить, что вы остаетесь гражданским консультантом, — посочувствовал Рашен. — Тогда бы ни позора не было, ни срывания погон. Знаю я эти гадские церемонии. Отвратительное чувство испытываешь. И сам разжалуемый весь извивается, и вокруг все стоят, как в дерьмо опущенные.
— Вас разве тоже?.. — удивился Ллойд.
— Не меня, — объяснил Рашен. — Я.
— А‑а... — понял доктор. — Да, вы правы. Но я был молод, и мне очень хотелось надеть мундир. И чтоб вся грудь в орденах. Кстати, адмирал, а я ведь не помню, чтобы мы встречались. Прием в Адмиралтействе помню, а вас — нет.
— Я тогда был еще капитаном, а вы, дружище, находились в состоянии тяжкого алкогольного опьянения. Мне очень понравилось ваше заявление о том, что, если бы не русские, мы бы сейчас были узкоглазые и питались одним рисом. Все тут же посмотрели на меня, а я смутился и убежал.
— Что‑то я не помню таких заявлений, — снова нахмурился Эссекс. — Прием этот был, помню, мне еще Крест вручали, а вот насчет русских...
— Фил, я тебе потом расскажу, где ты в этот момент находился.
— Что, в сортире?
— Неважно, что в сортире, важно, что именно ты делал там.
Эссекс задумался.
— А что, собственно, можно делать в сортире?
— Ты очень изобретательный, Фил. Тем более что сортир был женский.
— А! — воскликнул Эссекс. — Ну разумеется. Простите, доктор. Какая жалость! Я тогда наутро не помнил совершение ничего. У меня этот Крест был, можно сказать, юбилейный. Третий. И конечно, я...
— Это то, что вы называете Офигенный Летный Крест? — проявил эрудицию доктор. — Который на самом деле «За Выдающиеся Успехи в Летной Службе?»
— Он самый. Слушайте, Джефф, — заявил Эссекс, на глазах теплея лицом. — Бросайте вы своих мутантов. У нас на флоте такой безумный фольклор... Ну где вы еще найдете такой компот из морских и авиаторских традиций?
— Вы бы видели, что придумывают там, — Ллойд ткнул пальцем куда‑то за борт, — вам бы немедленно захотелось поменяться со мной местами.
— Там радиация, — сказал Эссекс. — И жрать нечего.
— Ну, допустим, пища там есть. Только за ней приходится изрядно побегать.
— Крысы, что ли?
— В основном голуби. Местные их разводят. Откармливают на убой.
— А кормят‑то чем?
— А кормят именно крысиным мясом. Потому что голуби вкуснее. Честное слово, приличная еда. Собаки тоже довольно‑таки... И потом, это все городские извращения. В сельской местности, где заражение было не такое серьезное, выжил кое‑какой скот. Выглядит он не особенно аппетитно, но те куски, что доезжают до Москвы, вполне съедобны.
— Интересно, — сказал Рашен. — Слушайте, Джеффри, как вы там управляетесь один? Убьют же.
— За городом маскируюсь под бродячего охотника. Я высокий, сильный... Только не надо так откровенно смеяться, господа. По их меркам я действительно очень крепкий парень. А главное, они хоть и мутанты, но все‑таки русские. Одинокого торговца они еще от жадности могут прирезать, это да. А мужчину, который сам добывает себе пропитание, скорее накормят, чем обидят. Тем более, что мутанты своих не трогают. Кроме того, для местных барышень я завидный кавалер...
— Фу! — сморщился Эссекс.
— Работа такая, — объяснил Ллойд без тени смущения. — А что, попадаются симпатичные.
— Только малость лысые и скрюченные и иногда с двумя головами.
— Ну, с двумя головами не видел...
— Секундочку, — прервал доктора Эссекс. — Как вы сказали? Мутанты своих не трогают? Это нужно понимать, что есть какие‑то еще, которых?..
Ллойд слегка задумался и очень естественно поскреб себя под мышкой.
— Извините, — пробормотал он. — Дурная привычка. Как бы вам сказать, господин Эссекс. Я же вам ответил — здесь разные люди живут.
— Насколько разные, доктор? — вмешался Рашен. — Ведь считается, что нормальных людей здесь нет. Или вы имеете в виду, что у них гуманоидная внешность? Для наших целей это не существенно.
— А вы тут что, воевать собрались? — быстро и довольно агрессивно спросил Ллойд.
— Что вы, доктор, как раз наоборот! — рассмеялся Эссекс. — Мы хотим здесь отсидеться некоторое время. Конечно, будет определенная угроза сверху, но мы спроецируем на небо маскировочную картинку. Так что вам ничто не угрожает. И здешним... э‑э... людям тоже.
— Городских вы можете за людей не считать, — отмахнулся Ллойд. — Разрешаю. У вас просто не получится, даже я сам долго привыкал. Но... Поверьте мне, господин Эссекс, не все здесь так ужасно, как уверяет официальная пропаганда Совета Директоров. Здесь народу очень много, и некоторые группы научились эффективно выживать. Кроме того, не вся территория России так уж загажена. В половине мегаметра на северо‑запад отсюда есть такая местность с очень странным названием, английским почему‑то — Вэлл Дэй. Уверяю вас, там все в относительном порядке. Уровень радиации как в Париже, почти в каждой семье есть дети, растут они на козьем молоке, у девушек прекрасные светлые волосы... Мне там даже по шее однажды дали.
— И они за эти сто лет не вымерли? — недоверчиво спросил Рашен.
— У них есть прирост населения. Пока минимальный, но с каждым годом показатели растут. Я отметил это, еще когда служил в Лэнгли. Вы никогда не задумывались, адмирал, почему эта информация не просочилась в Сеть? Почему никто не знает, что подобное есть и в Южной Америке, хотя там вроде бы ни кустика не осталось...
— А чего это мы стоим? — заметил Эссекс. — Пора бы и накормить гостя, и вообще...
— Действительно, — пробормотал Рашен, о чем‑то напряженно размышляя. — Вы присаживайтесь, Джефф, сейчас я скажу, чтобы принесли чего‑нибудь.
— Так что же, адмирал? — спросил Ллойд, садясь за стол.
— Не хочу я в это верить, Джеффри. Понимаете — не хочу.
— И это говорит человек, восставший против тоталитарной системы.
— Я не восставал против системы. Просто нас хотели подставить, а мы упираемся доступными методами.
— Так упирайтесь же сильнее! — вскричал Ллойд. — На вас пол‑Земли молится, а вы еще раздумываете?!
Рашен сел напротив Ллойда и устало оперся локтями о стол.
— Фил, — сказал он. — Где там этот бездельник, мой адъютант? Пусть организует выпить и закусить.
— Я сам прослежу, — сказал Эссекс и вышел.
— Только не очень, — предупредил Ллойд. — Мне еще вечером в Черный Храм на богослужение.
— Черный Храм? — переспросил Рашен.
— Отсюда прекрасный вид, и вы сможете наблюдать, — пообещал Ллойд. — И вы о...еете. Это такая чудовищная инверсия традиционной религии! Такое издевательство над православием! Восторг! Фантастика! Языческий бог вместо Троицы! У них даже статуя бога нашлась!
— Я в этом ничего не понимаю, — сказал Рашен тоскливо. — Не уходите от темы, Джефф. Там, за бортом, полудохлые мутанты поклоняются идолу. А вы хотите сказать, что у них есть будущее?
— У этих, — Ллойд снова ткнул пальцем в стену, — будущего скорее всего нет. Москва вымирает. Фактически вымер Санкт‑Петербург. Но я могу повторить — в слабо зараженных районах наблюдается прирост населения. Да, они уже не русские богатыри. И ростом не вышли, и рахитичные слегка. Но они успешно возделывают землю, разводят скот и охраняют свои угодья. Не скрещиваются с мутантами, более того, не позволяют им даже приближаться к селам. Только вынужденная меновая торговля, да и то через посредников. Мясо, хлеб, молоко в обмен на металл. Натуральное хозяйство. У них все в порядке, адмирал. Они славные добрые люди, и через три‑четыре века их народится достаточно, чтобы все начать заново.
— И вы это доложили своему начальству в Лэнгли...
— Десять лет назад, даже пятнадцать, — напомнил Ллойд. — А теперь я вернулся и могу подтвердить — мои выкладки оправдаются. Если, конечно, на Вэлл Дэй не уронят бомбу. Я не знаю, как этот оазис уцелел — видимо, роза ветров удачная, все осадки унесло в сторону. Есть несколько таких же счастливых мест в Центральной России, но я их обследовал конспективно и не могу дать четкого прогноза.
— И это вы доложили пятнадцать лет назад...
— Не грустите так, адмирал, — попросил Ллойд. — Вы были орденоносный герой и летали по небу. Какое вам было дело до того, что под вами? Совет Директоров сообщал вам некую информацию, вы ее принимали... Это нормально. Обидно другое — то, что Директорам верили здесь, внизу. Если бы акционеры хотели узнать правду, войны бы не было. Но акционеры привыкли жрать с раскрытой ладони своих Директоров. Им ничего не надо. Они только сейчас всполошились, потому что Директора начали совершать какие‑то излишне резкие движения. А народ этого не любит, ему нужна стабильность. Вот он и вступается за адмирала Рашена, которого макнули головой в дерьмо.
— Вступается? — хмуро переспросил Рашен.
— Вы не умеете работать в Сети, адмирал. Там есть масса конференций, в которые нужно только заглянуть, и все станет ясно. Только вы не обольщайтесь. Если бы вас не приложили так сильно, никто бы и не заметил, что вас не стало. Ну, и вы отлично подыграли. Сесть на Землю — просто гениальный ход. Я читал последние сводки, прежде чем выбраться к вам. Семьдесят процентов голосов за то, что вы ни в чем не виноваты. Люди напуганы инопланетной угрозой, и вы их единственный защитник. Через неделю‑другую спокойно явитесь в Париж и взойдете на престол, а головы Директоров вам поднесут на серебряном блюде... Кстати, об инопланетной угрозе. Не сочтите меня недоверчивым, это что — правда?
— Насчет собственно угрозы мы ждем уточненных данных. Но то, что чужие ходят по Солнечной, как по собственной квартире, — факт. Я напоролся на их корабль по пути сюда. Пришлось его сжечь, иначе мы бы столкнулись.
Ллойд озадаченно помотал головой.
— Н‑да, ситуация, — пробормотал он. — Ну ладно, раз один сожгли, значит, и остальные побьете. Главное другое. Главное сейчас здесь, на Земле. Постарайтесь уяснить, адмирал. Перед нашей планетой не стоит проблема воспроизводства населения. Вас заставили воевать, чтобы эта проблема была решена. А ее на самом деле не было. На самом деле была проблема власти, как я понимаю. То, что в Париже редкая женщина может родить, а в Торонто отчего‑то почти все могут, и это никого не удивляет, — штучки Директоров. Машина пропаганды. И вообще, Париж не показатель. Да и Торонто, честно говоря, тоже. У нас в любом случае людей — завались. Дееспособных, здоровых, умеющих и любящих обрабатывать землю, потенциально очень неплохих колонистов. Им просто нужно дать в руки технику — и вперед. И у нас снова появятся бескрайние хлебные поля.
— И эта информация ЦРУ была засекречена?
— Хуже того, адмирал...
— Зовите меня Алекс. Или, если хотите, Oleg. Вы же говорите по‑русски, наверное, лучше меня.
— Хорошо... Алекс. Так вот, эта информация секретится даже сейчас. Мне разрешили здесь работать, потому что информация нужна. Но она не выходит из Смитсоновского института. Как раньше не выходила из Лэнгли. А я, к сожалению, один такой уникальный специалист, который может прожить в России год и не лажануться. Заслать бы сюда еще кого‑нибудь, так ведь съедят. Ох, до чего же здесь не любят чужаков... Самое обидное, что мутантам религия запрещает убивать мутантов, а всех остальных — пожалуйста, дело вполне богоугодное.
— Как вас‑то не съели, доктор? Ну, я понимаю, грим, шкуры, все такое...
— Главное — имидж. В зоне Вэлл Дэй, я уже говорил — бродячий охотник. Тихий симпатичный парень. А здесь, в Москве, работаю под крутого — вездеход у меня, оружие... Изображаю прибывшего на разведку эмиссара некой злобной группировки, которая придет и всех загасит, если живым домой не вернусь. Наврал с три короба — ничего, сошло. Единственный, кто меня почти расколол, — здешний патриарх. Но ему самому интересно, что я за тип. Неизвестно еще, кто из нас кого исследует, я его или он меня.
— Сколько здесь может быть людей? — спросил Рашен. — Я имею в виду не мутантов или, скажем так, не совсем мутантов?
— Тысяч четыреста только в районе Вэлл Дэй. В целом по стране миллиона полтора.
— Это увеличивает известное на сегодня поголовье русских втрое, — сообщил Рашен.
— А вчетверо не хотите?
— Да плевать. Так, а сколько по всей планете, вы не прикидывали?
— Миллионов сто, — с легкой улыбкой сказал Ллойд.
— Вы шутите? — спросил Рашен.
— Нисколько.
— Сто миллионов живут сами по себе, без ведома Директоров?
— И вне их контроля, адмирал... То есть Алекс.
— Я сейчас с ума сойду, — сказал Рашен. — Это ведь столько же, сколько всего народу на Земле по официальным данным...
— А реально — вдвое больше. Акционеров от силы пятьдесят миллионов, Алекс. А все остальные, заметьте, не только свободные люди, но еще и не акционеры. Если их существование признать, так придется всех их взять в долю. А чем обеспечить новые паи, если и старые‑то обесценились уже почти до нуля? Привет народному капитализму. Привет Директорам. Привет монополиям. Здравствуй, демократическая республика.
— И что же будет? — тупо спросил Рашен.
— Какая разница? Для начала будет... Да хоть феодальная раздробленность. Главное — мы можем взять хороший старт. У нас есть для этого люди. Нам такие огромные инкубаторы понадобятся... У нас такое количество здоровых яйцеклеток, что дай только бог управиться их все оплодотворить. И дай бог... Вот привязалось выражение! Да, не исключено, что бог нам тоже понадобится. Здешние ребята без него никуда. Конечно, я не имею в виду этих несчастных. которые шаманят в Москве.
Открылась дверь, и вошел Эссекс с подносом, уставленным посудой.
— Извините, — сказал он, — задержался. Но там, в городе, такое... Все наши сейчас в рубке. Не хотите посмотреть, доктор? Можно вывести оптику сюда. Это все‑таки по вашей части.
— Поклоны бьют перед статуей? — спросил Ллойд.
— Да как бы лбы не разбили! — ответил Эссекс.

* * *

В ходовой рубке было не продохнуть от набившегося внутрь народа. Эндрю легко подхватил Иву и усадил к себе на плечи, чтобы ей было лучше видно. Впереди, на обзорном экране, людская масса текла по руслу высохшей реки к подножию гигантской статуи. А от огромной черной церкви без куполов к берегу спускалось факельное шествие.
Непомерных размеров статуя глядела прямо в экран на собравшихся в рубке астронавтов. Злое некрасивое лицо с маленькими глазками и закрученными усами поражало мастерски переданной скульптором параноидальной жаждой власти. Единственная рука гиганта сжимала архаичного вида штурвал. Ногами чудовище попирало крошечный морской кораблик.
— Силен, гад, — сказал Фокс. — Похоже, это их местный бог. Во, гляди, опять кланяются!
Люди у подножия статуи, а их собралось уже тысяч пять‑шесть, начали синхронно отбивать поклоны. Руководила церемонией тщедушная фигурка в долгополом черном одеянии, стоящая в окружении факельщиков на берегу мертвой реки. Мановением руки она заставляла паломников сгибаться и разгибаться. По ее же сигналу над толпой раздавался то и дело нечленораздельный гул.
— Впервые вижу такое количество мудаков, собравшихся в одном месте! — провозгласил Фокс. — Но каков этот идол, а? Слушайте, коллеги, не могли они его сами построить. Он наверняка от старых времен остался. Эй, Вернер! Энди! Кто бы это мог быть, а? Неужели у ваших было такое кошмарное божество?
— Исключено, — сказал кто‑то сзади. — Будь у них такой бог, китайцы трижды бы подумали, стоит ли сюда идти. Это же страсть какая‑то, а не объект поклонения. С таким богом можно весь мир взорвать, и только аппетит разыграется.
— А они что сделали? — заметили справа. — В нефтяные скважины боеголовок понапихать — это что, по‑твоему, акт доброй воли? Отдали бы Сибирь китайцам, те бы дальше не пошли. Им бы там и по сей день занятие было — снег разгребать.
— Ты, умник, заткни хлебало, — посоветовал Фокс, оборачиваясь. — Учил историю?
— A что мне эта ваша история...
— А то, что китайцы начали не с Сибири, а с Нью‑Йорка. Кто его сжег, как ты думаешь? Русские, что ли? Желтая экспансия шла сразу во все стороны. Просто Россия оказалась единственной страной, которая не могла себя защитить без чужой помощи. Европа объединилась, как против арабов в дни Заварухи. Америка была за морем и не подпустила желтый десант к своим берегам. Всего‑то два города потеряла. А на русских все плюнули и сказали — выкарабкивайтесь, как можете. Так и сказали, как ты сейчас, — мол, отдайте им полстраны, и дело с концом... И что русским было делать? Вот они и подорвали к такой‑то матери все интересные для китайцев земли.
— И все остальные засрали в придачу, — оставил за собой последнее слово угрюмый скептик. — Скажите, Вернер, не так, что ли, было? А кто на Германию напал в двадцатом веке, причем два раза подряд?!
— Ты нашего Энди не трожь, зараза! — посоветовали скептику.
Вернер тоскливо вздохнул.
Ива участливо погладила Эндрю по голове.
— Опусти меня, — шепнула она ему на ухо. — Не могу я больше на это смотреть.
Эндрю присел на корточки, и Ива спрыгнула на пол.
— Что они такое говорят? — спросила она Вернера.
— Они сами не знают, что говорят, — ответил тот. — Не слушай их, милая. Это все бред. Такой же, как на экране.
— Да плюнь ты на этого тупого Ганса, — посоветовал Фокс, на всякий случай проталкиваясь к Вернеру поближе. В углу рубки, где по‑прежнему разорялся астронавт с особым мнением о событиях многовековой давности, потихоньку закипала свара. — Ты лучше скажи — что за статуя такая?
— Насколько я помню, это наш царь Питер Великий. Похож, во всяком случае.
— Ну и рожа у него! Извини, конечно...
— Какая есть, — философски ответил Вернер.
— Это, понятно, совершенно не мое дело, — громко объявили в дверях. — Но если бы меня спросили, я бы сказал...
В рубке мгновенно наступила испуганная тишина.
— Как не стыдно, Линда! — возмутился Фокс.
— Я бы сказал, — продолжила Линда голосом Боровского, — что старпом придет сюда через минуту, и вот тут‑то вам будет весело!
— Ты серьезно?
— Абсолютно, — ответила Линда уже своим голосом, наслаждаясь произведенным эффектом.
— Свободная вахта! — крикнула Ива. — Бегом отсюда! Дежурная вахта! По местам!
— Отдыхающая вахта! — поддержал ее Фокс. — Какого... не отдыхаете?!
Народ толпой ломанулся из рубки, и Линда едва успела отскочить с дороги.
— Всем спать! — рявкнула она вслед удирающим астронавтам, на этот раз голосом Эссекса.
— Ну ты, подруга, талант! — усмехнулась Ива, подходя к своему пульту.
— Я еще и не так могу, — заверила Линда. — Кстати, я не шучу. Прячь сигару, Майк. И надень ботинки. Сюда направляется весь бомонд.
Вернер подошел к усевшейся Иве, наклонился и мягко поцеловал ее в висок.
— Увидимся, — сказал он.
— Любимый... — прошептала Ива. — Я буду скучать.
— А ты останься, Энди, — заметила Линда. — Тебя‑то не прогонят. Это все, — она показала на экран, — вроде бы тебя касается.
— Никаким боком, — помотал головой Эндрю.
— Разве? — удивилась Линда. — Почему?
— Какое мне дело до сумасшедших идолопоклонников? Это не мой народ, Линда. Моего народа вообще больше нет.
— Напрасно вы так, молодой человек, — раздалось сзади.
Вернер обернулся. В рубку вошел небольшой краснолицый человечек в рабочем комбинезоне с эмблемой «Тушканчика» на груди. Судя по табличке, фамилия его была Каплан. За спиной человечка возвышался адмирал.
— Господа офицеры! — крикнула Ива.
— Вольно! — Рашен жестом усадил на места вскочившую дежурную вахту. — Дамы и господа, позвольте вам представить нашего гостя. Доктор этнографии, профессор Смитсоновского института Джеффри Ллойд. Доктор, это капитан Фокс, бомбардир. Капитан Стенфилд, наш психолог. Капитан‑лейтенант Кендалл, старший навигатор. Лейтенант Вернер, служба технического обеспечения.
— А я Джефф, — сказал краснолицый. — В прошлом американский шпион.
— Очень хорошо, что вы американский шпион, а не какой‑нибудь еще, — обрадовала доктора Линда, пожимая ему руку. — А то бы мы вас расстреляли. Впрочем... Сколько вы схватили рентген за последний год, доктор? Не хотите показаться нашему врачу?
— Линда, не наезжай, — попросил, входя, Боровский. — Доктор у нас в гостях, веди себя подобающе.
— Из доктора химия так и течет, — парировала Линда.
— Заметно? — спросил Ллойд. — Извините. Но я вынужден каждый день есть эту гадость. Мне приходится ходить через очень грязные места.
— И к чему этот героизм? Ради изучения быта мутантов?
— Оставь, Линда, — приказал Рашен. — Благодаря героизму доктора, именно героизму, как ты правильно заметила, мы узнали очень много нового о мире, в котором живем. Возможно, это знание перевернет нашу жизнь. Я не шучу. Кенди! Придется тебе на время сделать из моего катера самолет. Погрузим вездеход доктора и полетим. Нужно смотаться тут в одно место.
— Куда? — деловито спросила Ива, кладя руки на «доску».
— Ноль пять мегаметра на северо‑запад. Там будут такие холмы...
— Valdaiskaya vozvishennost, — сказал тихонько Вернер.
— Как‑как? — удивленно вытаращился на него Ллойд.
— Valdai, — повторил Эндрю. — Это место называется Valdai.

* * *

В коридоре Рашен придержал Боровского за рукав.
— Видел статую? — заговорщически прошипел он старпому на ухо.
— Жуть! — выразил свое мнение тот.
— Это не бог! — объявил Рашен.
— Да что ж вы меня, драйвер, совсем за идиота держите? Конечно, не бог. Так, железная хреновина. Какой‑нибудь видный политический деятель.
— Всюду ложь, — сказал Рашен с таким видом, будто только что совершил великое открытие в философии. — По всей Солнечной никаких новых идей, а только подмена одних идолов другими. А знаешь, почему? Знаешь, кому это выгодно? Помнишь, мы с тобой говорили о том, кто придумал давать боевым кораблям имена героев из классической фантастики? Ты еще сказал, что это был какой‑то умный еврей?
— Ну... — пробормотал старпом, вспоминая.
— Во‑первых, никакой он был не еврей. А во‑вторых, его звали Эрик Старк.
— И чего?
— Дубина! Он совершенно не думал ни о какой идеологии. А просто размечтался, что когда‑нибудь его именем назовут корабль.
— И добился своего, — индифферентно кивнул Боровский.
— Слышал, как себя величает патриарх этих недомерков? — не унимался Рашен. — Батька! Кретин! На самом деле священнослужителя на Руси всегда называли batiushka. В смысле — отец родной. А «батька» — это лидер преступной группировки. Как тебе, а?
— Совершенно по фигу, — честно признался Боровский.
— Не‑на‑ви‑жу! — выдохнул Рашен, потрясая для большей внушительности указательным пальцем.
— Вы не заводитесь только, драйвер, — попросил старпом. — Не накручивайте себя. А то я вас знаю...
— Всюду ложь, — повторил Рашен. — Мало того, что дома нам всю жизнь мозги пудрили, так еще и здесь, в Москве, нае...ли! Кругом сплошные обманщики. Вся история — туфта! Все идеи — ворованные!
Боровский тоскливо вздохнул. Ему вдруг пришло на ум, что он несколько переусердствовал, уговаривая Рашена взяться за обустройство мира. Похоже было, что адмирал принял эту мысль слишком близко к сердцу.
— Ничего, мы объясним землянам, что жить нужно по правде, — ровным голосом пообещал Рашен. — Я уверен, они научатся.
И в этих словах было столько убежденности, да такой жестокой, что старпома с ног до головы охватил благоговейный ужас.

* * *

Старостой Вышнего Волочка оказался молодой симпатичный русский парень Виктор де Вилье, отец троих детей и выпускник Сорбонны с дипломом по терраформированию. Он удрал на историческую родину десять лет назад, движимый тягой к познанию мира. С рюкзаком, автоматом и счетчиком Гейгера. На своих двоих Виктор обогнул зараженные районы, почти не облучился и не дал себя загрызть одичавшим мутантам. Довольно быстро он вышел на человеческое поселение в районе Пскова, был радушно принят, но вскоре двинулся на юго‑восток, где жизнь только налаживалась и можно было по‑настоящему развернуться. Теперь под началом у де Вилье работало и богатело двадцать пять тысяч человек, очень довольных тем, что пришел грамотный мужик. Потрясенному Рашену продемонстрировали самопальную гидроэлектростанцию, свечной завод, кирпичное производство и водяные мельницы. Здание мэрии украшала спутниковая «тарелка», здесь был работоспособный компьютер и нелегальный выход в Сеть. Вышний Волочек находился на фронтире, отсюда было рукой подать до загаженной Москвы, поэтому окрестности патрулировала группа неплохо вооруженных егерей, по совместительству промышляющих охотой. Рашен тихо млел и ругал доктора Ллойда, который решил устроить адмиралу сюрприз и не рассказал всего сразу. Ллойд, с видимым облегчением скинувший личину мутанта, довольно улыбался.
В Новгороде клепали сельскохозяйственную утварь и ремонтировали оружие. Тут же был крупный по здешним меркам рынок и порт речного судоходства. Во Пскове функционировало что‑то вроде университета. Для связи между городами имелся примитивный телеграф, а кое‑где даже маломощные рации. Жизнь вокруг била ключом, люди выглядели здоровыми. Чужаков они действительно недолюбливали, но Рашен оказался гораздо более тонким дипломатом, чем доктор Ллойд. Там, где американец шел, скрываясь и маскируясь, Рашен запросто садился на катер и тут же оказывался в гуще событий, расспрашивая и рассказывая. Его же еще и жалели за то, что плохо говорит по‑русски. И все время предлагали остаться жить.
А дозиметр показывал, что жить здесь можно. Чуть хуже, чем в Канаде, но гораздо лучше, чем в Европе. Кроме того, все вокруг было пропитано духом настоящего частного предпринимательства, и никому не приходило в голову жаловаться на правительство ввиду отсутствия такового. Люди селились общинами, где все спорные вопросы решались по справедливости. Для торговли имелись специально отведенные места с добровольной охраной и выборными аукционерами. На случай массового вторжения мутантов существовал небольшой штаб ополчения, но в последние годы мутантам явно было не до набегов, они предпочитали торговать. Судя по всему, бедолаги действительно вымирали.
Рашен общался с народом, таская с собой Ллойда и Вернера в качестве самоходного разговорника. На второй день у адмирала вдруг прорезался акающий московский выговор, и Эндрю он разрешил гулять. Чем тот и воспользовался. Сначала они с Ивой оба ходили по лесам с непременным дозиметром на запястье и «маузером» на плече. Но вскоре освоились и перестали всего бояться. Они просто никогда раньше не видели такого количества зелени и живого зверья.
Они купались в чистой воде и любили на мягкой зеленой траве. Вдыхали упоительный запах сена и пили настоящее молоко. Ива на охоте застрелила кабана и, пока местные бурно ее поздравляли, вся обрыдалась над бедной хрюшкой. Эндрю собственноручно поймал рыбу, и изумлению его не было предела, когда окуня тут же бросили в уху. Это была какая‑то фантастическая жизнь, волшебная, настоящая, живая, и возвращаться на скучный железный корабль совершенно не хотелось.
— А не слабо нам будет приехать сюда, когда все кончится? — спросил однажды Эндрю. — Мы, конечно, горожане, но мы привыкнем. Здесь обалденно.
— В Канаде не хуже, милый, — сказала Ива. — Там просто меньше лесов, но зато фон не такой высокий. Ты заметил, как много здесь больных деревьев?
— Здесь все почистят, — отмахнулся Эндрю. — Лет через пятьдесят...
— Вот через пятьдесят лет и приедем. А сейчас, милый, ты прости, но, когда все кончится, мы поедем в Канаду.
— Что так? — удивился Эндрю.
— Мне сейчас ни к чему лишние рентгены, — объяснила Ива. — Чем меньше их будет, тем лучше.
— Я понял тебя правильно? — осторожно спросил Эндрю.
— Я сама еще ничего не понимаю. Но похоже... Энди, ты что?!
— Извини, — пробормотал Эндрю, прикрывая рукой глаза. — Это я от радости.

* * *

Староста постучал в люк катера рано утром. Постучал кувалдой, чтобы услышали.
— Улетай, командир, — сказал он Рашену.
— Что‑то случилось? — спросил адмирал, протирая глаза.
— Случилось. Пришла телеграмма. От Москвы идут уроды. Много. Они уже под Волочком.
— Оружие на катере есть? — деловито поинтересовался Ллойд, застегивая штаны.
— Только стрелковое. Катер сам не вооружен. Но можно вызвать дестроер. Волочек... Ноль три мегаметра. Думаю, они смогут быть на месте примерно через час. Раньше не выйдет, дестроер не самолет. Кенди!
— Проблема, шеф? — Ива высунулась из‑за двери, закутанная в простыню.
— Сколько нужно времени дестроеру, чтобы пройти в атмосфере ноль запятая три мегаметра и ударить с воздуха?
— Нашему дестроеру? Так... Минут пятьдесят. Еще плюс‑минус пять на ориентацию. Сами понимаете, шеф, на таких дистанциях не разгонишься. Ему придется взлетать в противоположном направлении и делать мертвую петлю. И вот еще что, шеф... Он ведь засветится.
— Плевать. Нас так и так через пару дней обнаружат.
— Это все пустое, командир, — сказал угрюмо староста. — Ты говорил, ваше оружие сносит целые города. Уроды сейчас на границе Волочка. Егеря их держат, но...
— А если прижечь их выхлопом катера? — спросил Рашен у Ивы.
— Извините, шеф. На высотах меньше ноль ноль одной ничего не могу гарантировать.
— Ну а просто над ними пройти? Напугать? Что скажете, доктор?
— Вот уж чего не стоит! Вы их только воодушевите.
— Почему? — удивился адмирал.
— Отойдем, — сказал Ллойд.
Рашен покорно ушел вслед за ним в глубь рубки.
— Готов поспорить, — сказал Ллойд, озираясь на пригорюнившегося старосту, — что нашествие связано с вашим появлением в Москве. Вы явили мутантам чудо. И проклятый Батька, ну, их патриарх, наверняка сообразил, как его употребить во благо. Понимаете, у него довольно шаткие позиции. А война — отличный повод избавиться от недовольных и запудрить мозги остальным.
— Это я знаю по себе, — заметил Рашен.
— Если вы пройдете у них над головами, они лишний раз уверятся в том, что с ними бог, — заключил доктор.
— Дестроер оставит там одну большую воронку, — пробормотал Рашен себе под нос. Он повернулся и вышел к люку.
— Слушай, бугор, — сказал он старосте. — Как ты думаешь, продержится Волочек хотя бы час?
— Не знаю, — ответил староста, разглядывая свои мокасины. — Вряд ли. Улетай, командир. Тебе здесь не за что умирать.
— Вот это мне виднее, — отрезал Рашен. — Кенди! Связь со штабом. Найди мне Задницу, немедленно.
— Да, шеф, — Ива уже сидела за пультом, застегивая на груди комбинезон. — Сейчас, шеф.
— И все‑таки ты улетай, — посоветовал староста и ушел восвояси.
Эссекс отозвался через минуту.
— У нас тут концерт, Алекс, — сообщил он. — Целая толпа мутантов вскарабкалась на гребень и вовсю колдует. Бегают с факелами, орут чего‑то и нам кланяются. Забавно. Хочешь, покажу?
— Слушай, Фил, — перебил его Рашен. — Собери добровольцев, каждому дай по лазеру. Постарайся уговорить человек сто. Грузи их на дестроер, прицепи какие‑нибудь шлюпки для десантирования, и пусть двигают в Вышний Волочек. Задача — отбить нападение мутантов. Скажи, там люди гибнут. На подлете оцени возможность атаки с воздуха. Но только чтоб не загадить город.
— Попробуем... — вздохнул Эссекс. — Нужно, пожалуй, мне самому туда смотаться.
— Не стоит. Фил. Ты на дестроере не ходил уже десять лет. Тем более — в атмосферах.
— Все равно я лучший. Жди доклада, — сказал Эссекс просто и отключился.
— Задница! — прорычал Рашен. — Кенди! Машину в воздух. Andrey! Хватит спать! Ты мне нужен.
— Да и не сплю я вовсе, — ответил Вернер, показываясь из‑за переборки двигательного отсека. Когда он успел туда просочиться, не заметил никто.
— Молодец. Садись на оптику, будем корректировать огонь. Доктор, вы же у нас пехотный офицер. Идите сюда, придется вам поработать консультантом.
— Я все забыл, — сказал Ллойд, но тут же сел на указанное место.
— Вспомните, — пообещал Рашен, пристегивая ремни.
Катер рывком прыгнул в небо и пошел на юго‑восток.
— Давай вверх на ноль ноль одну мегаметра, — приказал Рашен. — Так они нас не заметят, а сами будут как на ладони.
— У этого парня в Волочке есть неплохая радиостанция, — напомнил сзади Вернер, отъезжая вместе с креслом к посту связи. — Он нам оставил свои коды. Может, я попробую?..
— Давай, — разрешил адмирал.
Де Вилье отозвался почти мгновенно, едва только Эндрю нащупал его волну. Голос старосты был ровен и сух, вдалеке слышался неразборчивый гул.
— Женщины и дети идут лесом на северо‑запад, — сказал де Вилье. — Их должны встретить, но если вы подстрахуете... И сообщите как‑нибудь в Новгород, чтобы готовили оборону. Радио мое туда не добивает, а телеграф эти гады уже оборвали.
— К тебе сейчас пойдет дестроер, а на нем десантная группа. Все будет ОК, не беспокойся, — пообещал Рашен.
— Мне уже нечего беспокоиться, — сообщил де Вилье. — Мы с ребятами в мешке. И патроны кончились.
— Как это — в мешке?!
— А так. Уроды двумя колоннами обтекают город, а третья зашла в лоб. Они тут повсюду. Мы еще минут двадцать продержимся, оттянем их на себя, а потом... Нам важно, чтобы они беженцев не догнали.
— Сколько мутантов? — спросил Рашен.
— Мало не покажется. Тысячи.
— Не уходи со связи, ладно?
— Накрылся мой город, — невпопад сказал де Вилье. — Уже горим. Такой был город отличный... — И пропал из эфира.
Рашен громко скрипнул зубами.
— Есть добровольцы, — сообщил Эссекс. — Уже грузятся.
— Нелегко им придется, Фил, — понуро ответил Рашен. — Мутанты уже в городе. Местные говорят, что минут двадцать — и все. Так что постарайтесь хотя бы задержать продвижение колонн на северо‑запад. А в самом Волочке, или что там от него останется, — промышленные объекты прикрыть. Сколько у тебя людей, Фил?
— Сто пятнадцать человек, больше стволов не нашлось. А с автоматами я не разрешил. Правильно? Старший десанта капитан Стенфилд.
— Линда? — усмехнулся Рашен. — Ну, уже легче.
— Жутко она кровожадная девушка, — заметил начальник штаба.
— На себя посмотри. Какой берешь корабль?
— «Роканнон». Отрываюсь через пять минут. Где ты?
— Я буду над городом круги нарезать. Посади человека принимать от меня целеуказания. Выведи мою оптику на резервный экран.
— Сделано.
— Уверен, что тебе нужно самому?
— Пошел на хер. У кого еще в группе три Креста? Все, до связи.
— До связи, зануда. — Рашен достал из‑под пульта салфетку и вытер лоб. — Доведет он меня до инфаркта, — пожаловался адмирал. — Одна радость, что на таких дистанциях невозможен бреющий полет.
— Зря вы ему разрешили, шеф, — заметила Ива.
— Фил отличный пилот, — сказал Рашен. — Ты просто не застала его лучшие дни. Он все свои побрякушки честно заслужил. Только вот...
— Только вот он действительно не сидел за управлением десять лет, — подсказала Ива.
— Сам удивляюсь, что это на старика нашло... — пробормотал Рашен и закусил губу, чтобы не улыбнуться. Адмирал очень боялся за Эссекса. Но сейчас это был единственный человек, достаточно сумасшедший для того, чтобы хоть как‑то исправить положение.

* * *

Эссекс выбрал «Роканнон», потому что дестроер стоял дальше всего от толпы мутантов, бесновавшейся на краю обрыва. Возьми он другой корабль, пришлось бы как‑то отгонять этих дураков, не понимающих по‑английски, да еще и замороченных религиозным экстазом.
— Отрыв! — приказал Эссекс.
«Роканнон» окутался клубами пыли и мягко оттолкнулся от поверхности. Эссекс дал половинную тягу, и дестроер медленно пошел от Москвы прочь, набирая высоту и закладывая плавную дугу вправо. Любой нормальный командир на месте Эссекса рванул бы сейчас вверх, рисуя громадную петлю с выходом в стратосферу. Но такой маневр, по расчетам вице‑адмирала, занял бы минут сорок. А Эссексу очень хотелось успеть.
Все дни, пока Рашен путешествовал по своей родине, Эссекс провел у монитора, обалдело рассматривая картинки мирной жизни на красивой русской земле. Камеру Рашен крепил на плече, и все, что попадало в его поле зрения, видел Эссекс и фиксировали библиотечные компьютеры «Тушканчика». Тихие русские селения, где пасли настоящих коров и рожали здоровых детей, симпатичные города с их неторопливым и толковым жизненным укладом — все это произвело на Эссекса неизгладимое впечатление. Он понял, что группа F спустилась с небес на землю совсем не зря. Именно тут, в России, можно было начинать все с начала, по‑умному и по‑доброму. И от одной мысли, что орда перекошенных злобных дикарей может в одночасье растерзать эту надежду на лучшую жизнь, Эссексу стало так мерзко, что он ни минуты не раздумывал, кто именно поведет дестроер со спасательной группой на борту. И как именно поведет.
— Полная тяга! — крикнул Эссекс. «Роканнон» неприятно мотнуло, и вице‑адмирал с трудом «поймал» его маневровыми двигателями. Корабль встал на курс. Огненным болидом он понесся на нереально малой высоте в пятьсот метров с прибытием к точке десантирования через триста секунд.
— Разобьешься — голову оторву! — прохрипело радио голосом Рашена.
Эссекс промолчал. Внизу под «Роканноном» дымилась земля.

* * *

С водокачки было отлично видно, как мутанты жгут город. Вот запылал свечной завод, вот занялся кирпичный... Виктор де Вилье крепко сжал зубы. Все это хозяйство было построено под его руководством, далось потом и кровью, все было родное, свое. И теперь разваливалось под натиском скрюченных плешивых уродцев, вооруженных копьями и дубинами, но берущих числом и фанатизмом. Две сотни бойцов с длинными охотничьими луками пока что удерживали нападающих на почтительном расстоянии от электростанции, но скоро падет и она. И тогда город кончится. В него уже незачем будет возвращаться тем, кто выживет. Проще начать на новом месте. Да и будут ли выжившие?
— Есть! — сказал помощник, отрываясь от бинокля и протягивая его Виктору. — Повернули! Гляди!
Де Вилье припал к окулярам. Действительно, с северо‑запада в город входили все новые и новые группы мутантов. Кажется, ожесточенное сопротивление людей заставило уродов изменить свои планы. Их главные силы, рвущиеся на Валдай, теперь возвращались, чтобы не оставлять за спиной врага.
Де Вилье отдал бинокль помощнику, удовлетворенно вздохнул, перевернулся на спину и уставился в голубое безоблачное небо. Теперь можно умирать спокойно. Выжившие будут. Женщины и дети, в том числе и его, Виктора, жена и трое детишек, успеют оторваться от преследования. Дальше мутантов притормозят мобильные отряды, а крепостные стены Новгорода сдержат любой натиск.
Но уничтожить всех мутантов у людей не хватит сил. А значит, угроза будет висеть над русской землей еще лет сто, если не двести.
— Интересно, вся Москва сюда явилась? — пробормотал де Вилье.
— Все здесь, — сказал помощник. — Сколько было, все здесь.
— И чего они поперли? Все же было нормально. А мы им, гадам, еще ножики продавали... Какая все‑таки сволочь этот Батька! Колдун хренов...
— Урод, он и есть урод, — вздохнул помощник.
— У нас шансов уйти никаких. Или?..
— Ну что ты, Витя. Кольцо ведь...
— Давай, что ли, тогда попрощаемся.
— Давай, — сказал помощник.
Они крепко пожали друг другу руки, и де Вилье подвинул к себе рацию.
— Адмирал, — сказал он. — Короче, мы свою задачу выполнили. Здесь уродов тысяч десять, и, пока мы живы, они никуда не уйдут. Нам все равно конец, так пусть мы лучше с ними за компанию поджаримся. Где твой дестроер? Я вызываю огонь на себя! Как понял?!
Ответа он не услышал, потому что с юго‑востока на город вдруг налетел горячий шквал, и что‑то в небе начало с грохотом лопаться, взрываться и разлетаться на куски. Эссекс бросал шлюпки, как бомбы — едва затормозить успевали перед самой поверхностью. Водокачка пошатнулась, и де Вилье схватился за поручень.
— Вижу!!! — раздался сверху трубный глас. — Оборона!!! Ложись!!!
— Всем лежа‑ать!!! — проорал де Вилье по‑русски, свешиваясь вниз. Но защитники электростанции и без перевода все отлично поняли.

* * *

— А ты молодец, — сказала Линда заросшему бородой мужику в шкурах и холстине. — Тактически все очень грамотно.
— Жить захочешь — не такое выдумаешь, — ответил де Вилье, набивая патроны в магазин. Теперь у него был автомат, а вокруг стояли закованные в броню астронавты с лазерами. Впереди, на мосту, дымилась груда обугленных трупов, и жизнь казалась прекрасной, как никогда.
— Хорошо, что уроды не умеют плавать, — сказал он, вешая автомат на плечо. — У нас все заставы — на мостах. Если бы не было таких проблем с порохом...
— Больше не будет, — пообещала Линда. — Ну, мы пошли вышибать оставшихся.
— Осторожней там, — сказал де Вилье. — Это бывшая промзона, цеха огромные, есть подвалы, в некоторых зданиях можно скрытно накопить очень много сил. Постарайтесь отжать их к водохранилищу и утопить. Может, я все‑таки с вами?
— Тебе нельзя. Ты здесь главный. А с проводником мы и на языке жестов легко общаемся.
— Тогда удачи, — виновато развел руками де Вилье. — Только не рассредотачивайтесь. Их там еще тысячи две. Не съедят, так затопчут.
— Не затопчут. Держи мост. — Линда махнула рукой своему взводу, застегнула маску спецкостюма и размашистой походкой направилась в сторону длинных строений с прохудившимися крышами, где сейчас готовились к прорыву остатки мутантов. Еще час назад они держали в кольце весь город, а теперь сами угодили в мешок — разбитые, уничтоженные, но не сломленные. Ведомые своим чудовищным богом, они готовы были умирать за веру.
— Ты проследи за этой бабой персонально, — сказал де Вилье проводнику. — Чтобы в пекло не лезла.
— Будь спок, — кивнул проводник. — А клевая баба. Я бы на такой женился, не раздумывая. Жалко вот, что нерусская. Хотя...
— Ты сначала английский выучи, — усмехнулся де Вилье.
— Я ей и на пальцах все, что надо, покажу, — заверил проводник. — Ну, бугор, если что... Короче, не поминай лихом.
— Беги, — сказал де Вилье и устало направился к заставе на мосту. Закопченные и ободранные егеря и ополченцы сушили портянки и смачно гоготали над какой‑то немудреной шуткой. Де Вилье окинул их взглядом и с тоской подумал, что еще три часа назад их была почти тысяча. Час назад — двести. Теперь осталось двадцать шесть.

* * *

Линда выскочила в узкий проулок между дымящимися бревенчатыми хижинами и одним импульсом от живота скосила четверых. Кто‑то справа прыгнул на нее с крыши, но Линда только шевельнула бронированным плечом, и нападающий с жутким воем покатился по земле. Набежавший сзади астронавт, экономя заряды, размозжил плешивую голову мутанта ударом башмака.
— Мерзость какая... — пробормотал он, разглядывая свою жертву.
Мутанты вблизи оказались совсем даже не уродами. Да, они были мелкие, плешивые, безносые, хилые, все в струпьях и грязи. Тем не менее у них имелась членораздельная речь, а залитые гноем узкие глазки излучали вполне человеческую ненависть. Что же касается шкур, служивших мутантам одеждой, а также копий и рогатин, которыми орда воинственно размахивала, то качеством изготовления все это почти не отличалось от того, что имели защитники Волочка. И, стреляя по мутантам, Линда никак не могла отделаться от мысли, что, если вонючего радиоактивного москвича как следует отмыть, а пропахшего навозом парижанина де Вилье, наоборот, окунуть в грязь, разница покажется не такой уж удручающей. Но москвичей здесь называли уродами вовсе не за генетические отклонения, и это Линда тоже поняла.
Одетый с ног до головы в толстую дубленую кожу проводник маячил впереди, указывая направление. Линду в ее спецкостюме уже несколько раз чувствительно ткнули копьем, один раз даже с ног сбили, а этот парнишка, казалось, и сквозь пулеметную очередь проскочил бы целый и невредимый.
— Выходим к большому зданию, — доложил по радио авангард. — Здесь тихо. Похоже, они засели внутри.
— Посмотри, где там опоры, и подрежь их, — распорядилась Линда. — Если мощности хватит, постарайся завалить стены. Внутрь лезть ни к чему.
— Сделаем, капитан.
Справа обрушилась крыша горящей хижины, и из окон градом посыпались скрюченные фигуры в тряпье. Оказавшись прямо между двух групп астронавтов, мутанты, визжа и плюясь, начали бессмысленно метаться из стороны в сторону, не понимая, что противник сейчас не может стрелять, опасаясь задеть своих. Бестолковых уродцев быстро забили прикладами и ногами. Проводник восхищенно показал Линде большой палец.
— Второе отделение, быстро прочесать все эти хибары! — приказала Линда. — Если что, жгите их к такой‑то матери, они все равно едва стоят.
Впереди с глухим уханьем завалилась стена. Отряд Линды выбрался из развалин предместья и оказался на обширном пустыре. Дальний его край заволокла стена песка — там, подрезанное лазером, падало ржавое железо. Здоровенный не то ангар, не то цех тяжело осел наземь и рассыпался в пыль. Из коричневой тучи донесся яростный вопль в тысячу глоток.
— Ложись! — крикнула Линда, упала на землю и несколько раз, не целясь, выстрелила в тучу. Ответом ей был еще более дикий крик.
Из тучи лавиной хлынули мутанты. На залегших астронавтов посыпались дротики. Линду сильно ударило по шлему, но спецкостюм выдержал.
Проводник, уворачиваясь от попаданий, катался по земле, успевая одиночными выстрелами сшибать приближающиеся фигуры.
— Ближе! — крикнула Линда. — Подпустить ближе! Так... Огонь!!!
Мутанты бежали стеной, и, словно по команде, стена эта опрокинулась, разрезанная вдоль. Оранжевые молнии впились в завалы живой плоти, и через несколько секунд атака захлебнулась. Уцелевшие мутанты бросились наутек, но астронавты уже встали во весь рост, и до спасительного овражка за цехом не добежал никто.
Проводник зажимал нос. Линда представила, каково ему бегать в толстенной шкуре без кондиционера по тридцатиградусной жаре, дурея от запаха жареной человечины, и невольно сморщилась.
— Проверка аккумуляторов, — приказала она. — Доложить потери.
— В первом все. Во втором все. В третьем все.
— Отлично. Пошли на добивание. Дистанция пять метров. Цепью — вперед. Заряды не тратить. Проводника ко мне.
Проводник сунул Линде под нос примитивную рисованную карту местности и отчеркнул заскорузлым пальцем следующий объект.
— Экий ты грязнуля, — сказала ему Линда. — А ведь тебя если отмыть‑почистить...
Под ногами наступающей цепи с хрустом трескались черепа раненых мутантов.

* * *

Уже смеркалось, когда отряд Линды перевалил через высокую бетонную дамбу, и взорам астронавтов открылась неправдоподобно красивая зеркальная гладь водохранилища.
— Все, — сказала Линда. — Вот и последние. Завершающий аккорд.
У края дамбы, по уши в воде, понуро стояли четверо мутантов. В зубах они держали ножи, а руками осторожно гребли перед собой, чтобы ветром не относило на глубину.
Проводник неспешно присел на корточки и вгляделся в торчащие над поверхностью облезлые головы. Ближайшая оказалась украшена татуировкой в форме православного креста.
— Вася! — сказал проводник чуть ли не радостно. — Выплюнь ножик, Вася! Ты меня узнаешь?
Татуированный взял нож в руку и оскалил подпиленные в форме треугольников зубы.
— Только демоны спасли вас! — прохрипел он. — Но за это они возьмут ваши души! А с нами бог!
— С нами бог! — нестройно поддакнули сквозь зубы остальные три головы.
— Нет у вас никакого бога, — сказал проводник. — Какой же это, извини‑подвинься, бог, если он своих убивать запрещает, а чужих — пожалуйста?
— Вы не люди, — ответил мутант. — Вы безбожники. Вам не место на святой земле. Придут за нами другие. За нас отомстят.
— А ведь раньше ты был нормальный мужик, Вася, — упрекнул мутанта проводник.
— Было знамение. Было чудо. Бог сказал — пора.
— Урод, — заключил проводник. Встал, повернулся к астронавтам и сделал выразительный жест — ребром ладони по горлу.
Вдалеке на юго‑востоке, где‑то над бывшей автодорогой Е‑95, раздалось характерное жужжание и полыхнул оранжевый луч. Эссекс добивал слабыми импульсами отступающую к Москве группу мутантов численностью особей в двести‑триста. В небе над зоной поражения можно было разглядеть белое колечко — это адмиральский катер ходил кругами, наводя «Роканнон» на цель.
— Дорвались старички, — пробормотал кто‑то.
Линда подошла к кромке воды и опустила к темному зеркалу руку с датчиком химзащиты.
— Норма, — буркнула она. — Ну, заодно и помоемся.
Ее спецкостюм был заляпан кровью и грязью с ног до головы. Линда положила «маузер» на бетон и шагнула в воду. Мутанты, в ужасе вытаращив глаза, подались назад, от чего двое тут же принялись со злобным шипением тонуть. Бесстрашный Вася ловко ударил Линду ножом в стеклянный глаз маски. Нож сломался. Линда неспешно ухватила Васю за горло и сжала руку. Послышался хруст шейных позвонков, и голова мутанта безвольно повисла. Линда отпустила мертвое тело, которое нелепо всплыло задом вверх, поймала следующего мутанта за плечо и наградила его коротким тычком пальца в висок. Третьего ударила раскрытой ладонью в безобразно торчащие вперед носовые отверстия. Четвертому помощь уже не понадобилась — он с перепугу захлебнулся.
Линда присела, ушла под воду с головой, вынырнула, отряхнулась и вышла на берег.
— Потрясающая вода, — сказала она, расстегивая маску. — Вы только посмотрите!
Астронавты склонились к датчику у нее на запястье.
— Обалдеть! Прямо как на Великих Озерах!
— А говорили, что тут даже тараканы не выжили...
— Ты больше читай всякую херню.
— Ох, и дурят же нашего брата...
— Вы как хотите, мальчики, — сказала Линда, — а пока солнце не зашло, я поплыла. Когда еще такая возможность будет...
— А мы?
— И вы плывите. Взвод, разрешаю купаться. Полчаса.
— Ура‑а!!! — заорал взвод.
— А если по нас в это время с тыла?.. — спросил кто‑то недоверчиво и покосился на проводника.
Проводник уселся на бетон, расстегнул куртку, вытащил из‑за пазухи причудливо расшитый кисет, достал короткую деревянную трубочку и неспешно принялся ее набивать. Лицо проводника выражало полнейшее довольство.
— Я же говорю — работа окончена, — усмехнулась Линда. — ОК, на всякий случай организуем караул. Сержант, разберись, кого назначить.
— Сделаем, господин капитан, мэм!
Линда выбралась из спецкостюма и с облегчением стряхнула его наземь. Бросила сверху изолирующее белье и довольно потянулась всем телом. Изумленный проводник выронил трубку изо рта.
Линда нырнула и надолго исчезла под водой.
— Восторг! — крикнула она, появляясь уже метрах в двадцати от берега.
— Теплая, — недоверчиво сказал один из астронавтов, пробуя воду ногой. — Надо же!
— Ты хлебни! — посоветовала издали Линда. — Она еще и вкусная!
— А можно?
— Ты что, приборам не веришь?
— Приборам‑то я верю. Я глазам своим не верю. Ребята, неужели мы на Земле? Может, это другая какая‑то планета, а?
— Это просто другая Земля, — объяснили ему. — Эй, капитан! Далеко не заплывайте!
— Да я вдоль берега.
— Ну‑ну.
Солнце уже почти касалось воды, и та переливалась чудесными бликами. Линда не раз видела озера в Канаде и на Британских островах, даже купалась в них, но там вода была какая‑то жесткая и неприветливая. А здесь она приятно обволакивала разгоряченное тело, и ощущение было непередаваемое. Сексуальное.
Линда плыла, чувствуя, как вода смывает кровь и грязь прошедшего дня. Она будто вернулась в свою молодость, неприкаянную и безрассудную, в которой сплелись воедино драки и совокупления, тренировки на выносливость и стресс постоянного ожидания смерти, когда ты каждый миг хочешь прожить, будто он последний. И сейчас, прислушиваясь к своим ощущениям, привычно раскладывая их на составляющие, Линда впервые поняла, насколько же глубоко сидело в ней всегда желание убивать, которое привело когда‑то несмышленую девчонку в казармы десанта. Сегодня Линда отыгралась на мутантах за все. И за несостоявшийся свой первый рейд на Марс, и за пережитое насилие, и за то, что годами приходилось терпеть излияния таких же психопатов, награждая их вместо удара по голове теплом, пониманием, добротой...
Густо обрамлявшая берег зелень вдруг раздалась, и перед Линдой открылся небольшой пляжик. Дамба осталась далеко позади, и только по доносившемуся радостному визгу можно было понять, что взвод на месте и ничего с ним не происходит. Линда свернула к берегу и со стоном повалилась на теплый песок.
В небе уже зажглись первые звезды. «Неужели это все на самом деле? — подумала Линда, оглаживая мокрыми ладонями свое тело будто в попытке убедиться, что вокруг не сон. — Какие же сволочи те, кто скрывал от нас, что на Земле есть места, где так волшебно хорошо... И народ здесь хоть и редко моется, но вполне симпатичный, а главное, его так много... А мы, как полные идиоты, верили, что земляне вымирают, и вообще... Идиоты».
Линда задышала чаще, мягко оглаживая свои груди и легонько теребя напрягшиеся соски. От дамбы еле слышно доносились хлопки падающих в воду тел и дружный радостный смех.
Сильнейший удар в живот согнул ее пополам. Линда перекатилась на четвереньки и, безуспешно пытаясь вдохнуть широко открытым ртом, одним ударом проломила висок прыгнувшему на нее мутанту. Второй рукой выбила чей‑то кадык. Бывший сержант‑десантник Линда Стенфилд легко делала такие вещи и без спецкостюма. Если бы только воздуха, хоть немного. Только чтобы крикнуть. Позвать на помощь.
Линду сильно приложили твердым по затылку, бросив лицом на песок. Она яростно лягнула ногой, и сзади треснула чья‑то кость. Мутанты сыпались на Линду из кустов, как будто у них там было гнездо. Линда несколько раз ударила в полную силу, не жалея рук, выбила два пальца, но расшвыряла нападавших и встала над их трупами во весь рост. Наконец‑то смогла вдохнуть полной грудью и тут же пропустила удар в солнечное сплетение древком копья. Откуда‑то прилетел камень и попал в лоб, так, что помутилось сознание. Линда упала на спину, и на нее тут же навалился сразу десяток тел. Сквозь застилающую разум спасительную волну беспамятства Линда увидела перед самыми глазами оскаленные треугольные зубки и ударом головы повыбивала их все до единого.
Хрустнула, ломаясь, правая рука. «Почему я еще не в обмороке?» — через силу удивилась Линда, выплевывая изо рта кусок шкуры и скрюченными пальцами левой вырывая чью‑то глотку. Наверху, заслоняя небо, возникла фигура с занесенным над головой огромным булыжником. «Вот и все», — подумала Линда, закрывая глаза. Что‑то тупое и будто раскаленное вонзилось ей в пах, раздирая ткани. Из горла вырвался стон, первый звук за всю безмолвную схватку.
Камень опустился.

* * *

Ива посадила катер в болото, отделяющее дамбу от города. Рашен, не говоря ни слова, выпрыгнул наружу и быстро зашагал по спекшейся в асфальт грязи. Ллойд коротко глянул на Иву. Та кивнула, и доктор отстегнул ремни.
— Возьмите, — сказал Эндрю, протягивая Ллойду свой «маузер». Доктор благодарно кивнул, подхватил оружие и побежал догонять адмирала.
Эндрю подошел к Иве и мягко обнял ее сзади.
— Кошмарный день, — пробормотал он, прижимаясь щекой к ее волосам. — Ужасно длинный и совершенно бездарный.
— Мы это сделали, — сказала Ива. — Из‑за нас все началось, мы все и закончили. С минимальными потерями.
— Странно. Я ведь совсем не знаю тебя вот такой...
— Какой? — спросила Ива неожиданно жестко.
— Мне кажется, что я всю жизнь был знаком с Ивой Кендалл. Но вот капитан‑лейтенанта Кендалл я не знаю вообще.
— А придется, — заметила Ива сухо. Она сидела за своим пультом, напряженная и подобравшаяся, держа руки на контактной доске. Пальцы слегка подрагивали.
— Расслабься, милая, — попросил Эндрю. — Мы уже всех убили. Расслабься.
— Не говори «мы»... техник.
— Вот как... — пробормотал Эндрю, слегка отстраняясь.
— Ты сам этого хотел. Очень хотел остаться чистеньким. Все уши мне прожужжал о том, как тебе надоело воевать. Ты только об этом и говоришь все время, сколько мы вместе.
— Но ведь это правда, милая.
— Знаю. Вот и не надо больше этого «мы». Ты следил за двигателями, ты держал связь — замечательно. Ты никого не убивал. Доволен?
— Да что с тобой?!
— Ты же меня презираешь сейчас! — выпалила Ива. — Ты говоришь, что меня любишь... Не знаю, наверное. Но ты прав, ты полюбил совсем другую женщину. Спокойную, уютную, домашнюю такую бабу, не ту, которая водит корабли. И ты не хочешь принять меня и ту, и другую. Тебе спокойнее с бабой. Ей можно поплакаться, рассказать, как много ты всего из‑за войны пережил, какой ты весь из себя душевно израненный... А я не могу, понимаешь?! Не могу я каждый день быть только бабой! Мне тоже иногда нужно кому‑то поплакаться. Но только не тебе. Потому что это ты у нас самый несчастный и самый травмированный. Гвардии инвалид военно‑космических сил... А то, что мне тоже больно, и стыдно, и противно, это тебя не касается!
— Напрасно ты так, — сказал Эндрю ласково, но не очень уверенно. — Я же все понимаю...
— Сомневаюсь. Ты бы видел свое лицо сейчас... Видишь ли... дорогой. Видишь ли, дорогой, я вот о чем думаю. У нас впереди еще масса всяких боевых действий. Это объективно, нам просто их не избежать. И если ты каждый день будешь мне демонстрировать свое отношение к тому, что мы делаем... Я не знаю. Я скорее попрошу Рашена, чтобы он тебя с собой не брал. Пусть он тебя куда‑нибудь к Заднице отправит. А потом, когда все кончится, мы снова будем вместе и будем очень друг друга любить. Только извини, но замуж я после этого за тебя не пойду. Во‑первых, сейчас и не женится почти никто, кроме евреев, а во‑вторых, не нужен мне муж — живой укор.
— Да чем же я тебя обидел?! — взмолился Эндрю.
— Чистоплюйством своим, — объяснила Ива, глядя куда‑то сквозь обзорный экран. — Своим поганым русским чистоплюйством. Ты ведь поэтому и в технари подался, чтобы в случае чего сказать — а я тут ни при чем! А я никого лично не бомбил, не расстреливал, я исключительно гайки‑железки... Твою мать, до чего же ты на Рашена похож!
— Да ты же его... — беспомощно пробормотал Эндрю.
— Только я с ним не сплю, — заметила Ива. — И не жду от него ребенка. Другие мерки, понимаешь? И мне плевать, что он каждый раз после боя надирается у себя в каюте. Сидит, пьет и себя жалеет. Ах, какой я бедный и несчастный, опять кого‑то укокошил! Не хотел, да вот так вышло! Вся группа это знает, молчит только. А мне надоело молчать. Потому что когда все это кончится... — Ива оторвала руки от «доски» и закрыла ими лицо.
Эндрю наклонился, ослабил под креслом стопор и развернул Иву к себе.
— Я не хотел тебя обидеть, — сказал он твердо. — Я просто чего‑то недопонял. Прости меня. Пожалуйста.
— Когда все это кончится, — прошептала Ива, — он повернется и уйдет. Пить водку, сожалеть и каяться. Благородный такой и совестливый. Как он после Марса залег и в стенку глядел... Вот именно так. И все будут гладить его по головке, утешать и говорить, что он лапочка. А нам дадут по железке на грудь и скажут: пока, ребята. Мы же злые и бессовестные, Энди. Я, Майк, Жан‑Поль, даже Задница... Как бы все ни обернулось, нам будут улыбаться в лицо, а вслед корчить рожи. Потому что у нас, видите ли, не хватает ума громогласно переживать. Слезами заливаться!
— Он не заливается слезами...
— Заливается! — упрямо сказала Ива. — И ты заливаешься. Ты постоянно себя жалеешь. Как будто ты не сам на флот пришел, как будто на твоих руках крови нет, как будто... Да ладно! А ты меня пожалей! Вот такую, какая я есть! Лучшего пилота на лучшем крейсере! Всю в медалях и в кровище! Да, я выполняла приказы! Любые! А где бы ты был сейчас, милый, если бы не я? И не такие, как я?! Бездушные да бессовестные?! Военные?! Убийцы?!
— Кончай истерику, — тихо сказали за спиной.
Энди резко обернулся. Он и не заметил, как в рубке оказался адмирал. Лицо у Рашена было совершенно каменное. На руках он бережно, как ребенка, держал черный пластиковый мешок.
— Извините, — пробормотала Ива и отвернулась к своему пульту. Эндрю тихонько отошел в глубь рубки, присел в углу и опустил голову на скрещенные руки.
— Фил! — позвал Рашен, опуская мешок на пол и подходя к своему месту. — Где ты?
— Он на посадку заходит, — подсказала Ива.
— Я на глиссаде, — отозвался Эссекс.
— Не устал? Есть силенки еще?
— Ты приказывай, Алекс.
— Отставить посадку. Группу на взлет. Цель поверхностная. Круглая плоская. Отставить плоская. Вогнутая полусферическая. Режим — выжигание. Радиус полусферы... — Рашен на миг задумался. — Тридцать километров. Ориентир для отсчета радиуса — развалины храма в центре города. Нет, отставить храм. Лучше что‑нибудь железное. Да! Металлическая статуя в центре города.
— Уточни, какого города, — деловито потребовал Эссекс.
Рашен сжал челюсти. На щеках адмирала выступили желваки.
— Город — Москва! — сказал он с усилием.
На несколько секунд в эфире воцарилась тишина.
— Прошу уточнить радиус полусферы, — сказал Эссекс наконец.
— Тридцать километров. Нужно выжечь этот гадюшник до основания, Фил. Чтобы никого. И ничего. Чтобы навсегда, понимаешь?
— Я понимаю, Алекс. Тут вот какое дело... Погоди, секунду, я группу подниму.
— Жду, — сказал Рашен, откидываясь на спинку кресла.
Ива через плечо бросила взгляд вглубь рубки. Эндрю сидел в углу неподвижно. Голову он поднял и теперь глядел в стену, покусывая нижнюю губу.
— Есть, — доложил Эссекс. — Системы на прогреве. Отрыв через пять минут. Так вот, Алекс. Если закладывать мощность импульса под тридцать километров, да еще и полусферой, то глубина воронки в центре будет почти километровая. Может, все‑таки плоскую цель, а? Не выжигание, а прижигание? Так и так мы срежем почву метров на двадцать в глубину.
— Мало, — сказал Рашен. — Под городом катакомбы. Доктор говорит, что все эти полчища, о которых он и не подозревал, вылезли оттуда. Делай полусферу, Фил.
— Там хреновая тектоника. Боюсь, землетрясение устроим.
— А ты посчитай. Что значит — «боюсь»?
— Да я и считаю.
— Воронку мне, — потребовал Рашен. — Кратер. Выжечь.
— Ладно, — вздохнул Эссекс. — Похоже, если и тряхнет, то несильно. После маневра куда дальше? Мы же так засветимся, что в Чикаго разглядят... Как раз флот на подходе, то‑то мы их обрадуем!
— Свечой на орбиту, — сказал Рашен. — Я буду ждать вас там. Только распоряжусь насчет... Насчет Линды, и сразу наверх.
— Есть. Мы отрываемся. До встречи, Алекс.
— Сожги этот город, Фил, — уже не приказал, а попросил Рашен. — Как следует его сожги.
Адмирал поднялся, снова взял на руки мешок и шагнул за борт.

* * *

— Это что еще за хреновина?! — поразился коммандер Файн, когда сканеры «Рипли» засекли яркую вспышку на поверхности Земли.
— Наши с русскими воюют, — подсказали ему.
— Идиот! — заорал Файн. — Глобус видел? Карту помнишь?! Где рвануло?! А?!
— Ну, где‑то в Восточной Европе...
— Посчитайте мощность, — приказал Файн, успокаиваясь. — Всю оптику развернуть. Смотреть на Землю. И думать. Вместе.
— Координаты взрыва приблизительно совпадают с расположением древней столицы России.
— Не взрыва, — сказал Файн.
— Вижу сильные атмосферные возмущения. Там кто‑то маневрирует. Эскадра, как минимум.
— Не эскадра, — отрезал Файн.
— Виноват, сэр. Может, вы нам и так все расскажете?
— Ты считай, Джонни.
— Все правильно, это не взрыв и не бомбежка, еще раз виноват, сэр.
— Ты по жизни виноват. Тебе не в разведке место, а на говновозе. Думай!
— Идеальное распределение мощности по цели. Судя по всему, закладывались на вогнутую полусферу. Да, командир, это не эскадра. Это бригада средних боевых кораблей. Интересно, кого они там жгли?
— Разберемся. Экипаж, к торможению. Джонни, курс на Землю.
— Опять?! — простонал второй пилот.
— Это же наши! — расхохотался Файн. — Неужели ты не понял, дубина, это наши! Их не повязали, они все там! Вот отчего «Пиркс» теперь ходит в составе армии! Старик Рашен побросал здоровые суда, чтобы они не связывали ему руки! Он сделал из группы F авиационное крыло! И только что здорово надрал кому‑то задницу! Ура‑а‑а!!!

* * *

— Машину к старту, — приказал Рашен. — Ну что, доктор? С нами, а?
— Извините, — помотал головой доктор. — Я здесь нужнее. Хозяйство разрушено, его придется восстанавливать, а мужиков‑то поубивали. Кем я буду, если сбегу?
— Учтите, доктор, вы теперь действительно слишком много знаете. Если мы проиграем, вас рано или поздно найдут Директора. И пощады вам не будет.
— Вы не проиграете, адмирал, — сказал Ллойд. — Теперь у вас нет такого права. А меня найти будет сложно. Простого русского мужика с заурядной физиономией...
— Русского мужика? — переспросил Рашен. — Слушайте, доктор, может, хоть вы мне наконец объясните... Что за магия такая у этой несчастной страны? Зачем вам, образованному человеку, разделять с ее народом его дурацкую судьбу?
— Отстаньте, Алекс. И вот что. Если уцелеете, приезжайте. Де Вилье подскажет, где я могу быть. В крайнем случае — поспрошайте у людей, не видел ли кто Женю Ложкина.
— И все‑таки, доктор? Зачем вам это все?
— Боюсь, вам не понять, — вздохнул Ллойд. — Вы просто не успели пожить здесь. Вы еще не русский, адмирал Рашен.

* * *

Семь круизеров и четыре звена дестроеров группы F строились на орбите в замысловатый боевой порядок. Ремонтник отогнали подальше с категорическим приказом затаиться, а в случае чего не геройствовать и сдаваться в плен. Адмиральский катер нырнул в пазуху на боку «Тушканчика». В шлюзе стояли навытяжку флаг‑адъютант Мозер и старпом Боровский. Мозер оказался против обыкновения не в парадной форме, а в спецкостюме. И в руке у него была отнюдь не фляга с контрабандной выпивкой, а мобильный терминал.
— Господин адмирал, сэр... — начал уставное приветствие Боровский, отдавая честь.
— Некогда, — отмахнулся Рашен. — Мозер, за мной. Боровский! Дозаправить катер. Немедленно.
У себя в каюте Рашен открыл сейф, достал из него несколько чехлов с дисками и сунул их в руки Мозеру.
— Архив?! — удивился тот.
— Вот и твое время пришло, — сказал Рашен адъютанту. — Не слабо дойти на катере до Венеры?
— Это будет рекорд, патрон.
— Значит, поставишь рекорд. Других судов у меня сейчас нет. И второго такого пилота на сверхмалые тоже. Рискнешь?
— Да это я так, патрон... От неожиданности. Дойти можно. Но...
— Тогда слушай приказ. Берешь архив. Даю полтора часа на проверку систем и загрузку ходового процессора. Через девяносто минут уходишь на Венеру. Задача — выжить самому и рассказать правду о нас. Все.
— Почему я, патрон?
— Скажи мне, кто еще пройдет на катере такое расстояние и не загнется? У тебя будет в обрез всего — горючего, воздуха, пищи. Кто?
— Вы. Ива Кендалл. Может быть, Эссекс. Отправьте Иву, патрон.
— Я бы с удовольствием. Но ты не заменишь ее здесь.
— Виноват, сэр.
— Кроме того, для венерианского Конвента она всего лишь девчонка с кучей наград за убийство. Мало ли, как они с ней обойдутся. А ты штабной офицер, мой личный представитель. Совсем другая степень доверия. Ты сможешь объяснить миру, что случилось с группой F на самом деле. И что в действительности происходит на Земле. Я же чуть не забыл... — Адмирал сунул руку в карман спецкостюма и достал еще один диск. — Просмотри по дороге. Сам разберешься, как умнее подать эту информацию. Здесь все, что успел накопать доктор Ллойд. Сам по себе этот диск уже может изменить земную историю на много столетий вперед. При условии, что попадет в третьи руки. Поэтому ты обязан дойти до Венеры. Если мы не справимся здесь, ты завершишь наше дело иными средствами. Понял?
— Я буду там через месяц, сэр. Или даже чуть раньше.
— Иди, Хельмут, — сказал Рашен, чуть ли не впервые называя адъютанта по имени. — И удачи тебе.
— Вы их разобьете, патрон, — сказал Мозер, густо краснея. — И мне будет страшно обидно, что я в этом не участвовал.

* * *

— Шесть бэттлшипов, — сказал Эссекс, водя курсором по экрану. — Мегадестроер «Старк». Файтеров не знаю сколько. Много. Самоходные мины. Построятся и блокируют ту часть поверхности, которая не прикрыта орбитальными батареями. Поднырнуть в атмосферу мы уже не сможем. Как ни крути, а придется брать их в лоб.
— Экипажи у них хреновые, — заметил Боровский. — Тупые.
— Зато лояльные к Директорам.
— Потому и лояльные, что тупые.
— Что говорит разведка? — спросил Рашен.
— Час назад специальным указом Совета Директоров объявлено военное положение. С этого момента все переговоры в Сети блокированы. Идут только официальные информационные бюллетени. Так что мнение акционеров уже никого не волнует.
— Это хорошо, — кивнул Рашен. — Пусть на своей шкуре почувствуют, каких сволочей выбирали.
— Ничего хорошего. Как мы будем следить за общественным мнением?
— Мы не будем за ним следить. Мы будем его формировать. Как только сядем в Орли, тут же и сформируем.
— Ты уже придумал что‑то? — обрадовался Эссекс.
— Не‑а. Просто ты выйдешь к людям и скажешь: власть — народу, заводы — рабочим, землю — фермерам, военных — на пенсию, Директоров — на фонарь. А дальше по обстоятельствам.
— Почему я?!
— А кто?
— Да ты!
— Спросите меня! — предложил Боровский, сократив до минимума свою обычную преамбулу.
— Ну? — хмыкнул Эссекс.
— Давайте я к людям выйду! — гордо выпятил грудь старпом.
— Американцам он понравится, — заметил Эссекс. — Они к такому привыкли.
— Зато русским не понравится, — вставил Рашен.
— Насколько я понял, в России только два терминала Сети. В Псковском университете и у этого французика, как его...
— Да перестань ты дурью маяться, Фил! Кто жив останется, тот и будет языком трепать. Что ты предлагаешь на сегодняшний день?
— На прорыв сквозь орбитальные батареи. Суммарная мощность у них гораздо выше, чем у флота, но зато и подвижности никакой. Кроме того, на случай чужой агрессии нам имеет смысл поберечь земные корабли.
— Как ни обидно, я того же мнения, — кивнул адмирал. — Хорошо, пусть штаб займется детальной разработкой. Часов десять у нас осталось.
— Два слова, Алекс. Я все понимаю, Мозер отлично водит малотоннажники, но... Почему ты не отправил к Венере свою девочку?
Рашен прикрыл глаза и принялся массировать пальцами виски.
— Пойми меня правильно, здесь никто умирать не собирается, — сказал Эссекс. — Но все‑таки?..
— Эта девочка причастна к убийству нескольких сот тысяч человек, — тихо сказал Рашен. — Ее послужной список известен каждому, кто имеет хоть какое‑то отношение к космосу. Все ее награды, все ее заслуги перед Землей. Она военный преступник, Фил. А про Мозера вся Солнечная в курсе, что он штабная крыса, лизоблюд и патологический трус. Кто‑то даже болтал, что я его за служебные проступки трахаю. Поэтому Мозер выживет в любой ситуации. И сделает то, что нам нужно. А что касается Ивы... Когда я приказал ей на полном ходу перевернуть «Тушканчик», я сам не верил, что это возможно. А она не задумывалась. Просто выполнила приказ. Она блестящий исполнитель, Фил. Я с ней готов идти на любое дело. Но поручить дипломатическую миссию... Нет.
— Мозер объективно лучше, — поддержал адмирала Боровский. — Во‑первых, он никакой не трус. Во‑вторых, очень гибкий. В‑третьих, давно уже рвется на подвиги, только все никак не может понять, на какие. Ну, мы и задали ему направление.
— Все‑то мы стараемся, как лучше, — пробормотал Эссекс. — Как умнее. Хороших исполнителей подбираем. Винтики и гаечки...
— Работа такая, — вздохнул Рашен. — Если бы мне в училище кто‑нибудь объяснил, что через тридцать лет моим основным занятием будет выбирать, кого отправить на верную смерть, а кому пока дать отсрочку... Я бы сказал — nu ego na hui, ребята!

* * *

Остатки некогда могучего земного флота соткали над планетой дырявую паутину и зависли в ожидании атаки, нервничая и терзаясь сомнениями. По улицам вымерших городов ползали бронемашины полицейских сил. Ночью Европа и Америка погружались в непроглядную черноту затемнения, что было уж совершенной дикостью, потому что группа F располагала точнейшими картами заселенных районов. Совет Директоров покинул свое роскошное здание в центре Брюсселя и спустился глубоко под землю, в бункер. Председатель Правления из фигуры чисто бутафорской вдруг превратился в видного общественного деятеля. Старому маразматику вменили в обязанность разъяснять народу положение вещей. Теперь он ежечасно подписывал бодрые официальные бюллетени, призывающие акционеров теснее сплотиться и не падать духом.
Акционеры духом не падали, а совсем напротив, злорадно хихикая, начали рассасываться по родственникам и знакомым, живущим в сельской местности. Полиция их отлавливала и загоняла обратно в жилые массивы, чем спровоцировала всплеск недовольства, переходящий в массовые выступления с мордобоем, расколачиванием стекол и переворачиванием машин. Акционеры очень не хотели, чтобы власть прикрывалась от группы F их телами. Общее мнение было таково, что хуже, чем сейчас, все равно не будет. А потому самое время собрать пожитки и удрать куда‑нибудь подальше, желательно туда, откуда в город привозят мясо, хлеб и молоко.
Почуяв момент, начали бастовать фермеры, требуя повышения закупочных цен или снижения тарифов на горючее, а лучше — и того и другого сразу. Неожиданно пригрозили забастовкой транспортники. На Британских островах шептались о выходе из состава Штатов и объявлении нейтралитета. На то, что объявлено глобальное военное положение и за такие заявочки могут запросто поставить к стенке, никто как бы не обращал внимания. Массовому бессознательному было не до того. Давно намечавшийся кризис потихоньку набирал обороты.
Группа F замерла на позициях, выжидая, рванет оно внизу само или придется‑таки что‑то делать. Каждый час отсрочки теперь играл на руку бунтовщикам, и, как ни мучительно было подвешенное состояние, Рашен сказал — терпеть. Большинство офицеров эту тактику приветствовало, но все равно атмосфера на кораблях постепенно накалялась. Единственным, кого не затронул всеобщий психоз, оказался Боровский. Он перед зеркалом репетировал свое обращение к акционерам. Хотя никто ему этого делать не приказывал.
Прочно засевший на «Роканноне» Эссекс с отупляющей регулярностью учинял тревоги и профилактические работы. Лицо оставшегося не у дел капитана дестроера с каждым днем становилось все краснее, а сивухой от бедняги разило все явственнее. На «Тушканчике» Фокс провонял сигарным дымом всю боевую рубку. Ива трижды собиралась провериться на беременность, но каждый раз почему‑то не доходила до медпункта, где в это время доктор Эпштейн пил неразбавленный спирт и тихо плакал над фотографией Линды.
Подчиненные Вернера залатали треснувшую переборку в корме и тоскливо слонялись по кораблю, высматривая, где бы чего еще починить. Эндрю у себя в каюте что‑то сосредоточенно писал от руки куском графита на одноразовой простыне. «Это что?» — спросила Ива. Эндрю смутился и ответил, что как‑нибудь потом расскажет. О своей размолвке они старались не вспоминать, но какую‑то легкую отчужденность чувствовали оба. Иве было стыдно, что она наговорила человеку гадостей, Эндрю переживал, что довел любимую женщину до такого. Разобраться, что же именно их друг в друге не устраивает, они пока не могли — для этого нужно было сесть вдвоем и как следует поговорить, но у Ивы не хватало времени. Она проводила в ходовой рубке по шестнадцать часов в сутки, тренируя по очереди все три навигационные вахты «Тушканчика», и падала на койку как убитая. Ей оказалось проще загнать себя, забить голову работой, чем думать о возможных переменах в жизни и что‑то решать.
Рашен на вахте штудировал историческую литературу, а в свободное время пропадал в библиотеке в поисках новых источников. Читал он, негодуя и плюясь, доставая астронавтов неразборчивым бормотанием себе под нос и успевая при этом краем глаза следить за обстановкой и шпынять нерадивых.
Впереди маячила размалеванная компьютером неосвещенная сторона Земли. Точечки, кружочки и треугольнички кораблей Адмиралтейства мозолили глаза. Ожидание становилось невыносимым.

* * *

На пятый день противостояния сканеры группы F засекли объект, двигающийся по инерционной траектории со стороны Марса. Объект при ближайшем рассмотрении оказался грузовиком республиканцев, уверенно надвигающимся на боевые порядки группы с тыла. Обрадовавшиеся событию астронавты начали заключать пари, напорется марсианин сослепу на какое‑нибудь из судов или пронесет нелегкая.
Грузовик безмятежно прошел сквозь группу и почесал дальше к Земле.
— Нехорошо, — заметил Эссекс, появляясь на мониторе в ходовой рубке «Тушканчика». — Надо бы его того... этого. Может, он к нам шел, бестолочь.
— Рискуем себя обнаружить, — помотал головой Рашен. — А если он такой придурок, что не заметил целую группу, так с ним вообще разговаривать не о чем.
— Мое дело маленькое, — сообщил Боровский, хотя его мнения никто не спрашивал. — Но если он в двух‑трех мегаметрах не отвернет куда‑нибудь, по нему с Земли стрельнут.
— Вот они пусть стрельнут, а мы посмотрим, — сказал Рашен.
— А если даже и отвернет, — продолжил Боровский, — земляне могут решить, что это наш выхлоп, и кинутся всей толпой сюда. Демаскирует он нас, сволочь.
— Вот они пусть кидаются, а мы поглядим. Расслабься, Жан‑Поль. Он не к нам идет. Он к ним собрался.
Боровский что‑то недовольно проворчал и демонстративно затянул до упора ремни безопасности. Мол, я вас предупредил.
Грузовик медленно приближался к линии земной обороны.
— Господин адмирал, сэр! — позвал Рашена связист. — Марсианин что‑то передает кодом. Земля отвечает. Коды в наших таблицах не значатся. Прикажете ставить запись на дешифровку?
— Что же, попробуй, — задумчиво протянул Рашен. — Ох, как это все интересно...
— Кто это может быть, драйвер? — обернулась Ива.
— Посол, — уверенно сказал Рашен. — Чрезвычайный и полномочный.
— Это еще кто? — опешил Боровский, забыв, что обиделся.
— Должность такая. Официальное лицо, имеющее право говорить от имени правительства. Выражать его точку зрения.
— Им что, сложно было по дальней связи поболтать?
— Может, дело чересчур серьезное.
На орбите грузовик швартовался к борту «Старка». Рашен пожевал губу, сунул руки в карманы и откинулся на спинку кресла.
— Сейчас его пересадят на катер, — сказал он, — и опустят вниз. Часа два на это уйдет. Три часа минимум ехать по поверхности к Директорам... Н‑да, успею выспаться. Жан‑Поль, принимай вахту. Я пошел баиньки. Или подождать катера, а?
— Вы лучше останьтесь пока, драйвер, — попросила Ива.
— Нервничаешь, малышка? — улыбнулся адмирал. — Ладно, жду.
Через полчаса от «Старка» отстыковался катер. Рашен удовлетворенно зевнул.
— Значит, так, — заявил он. — Пока эти деятели между собой не договорятся, войны не будет точно. Объявляю приказ по группе — всем спать. На местах только дежурные. Подъем через пять часов. Через шесть — полная готовность к маневру согласно утвержденному плану. Жан‑Поль, организуй исполнение приказа. Дамы и господа, спокойной ночи.
С этими словами адмирал поднялся, дружески хлопнул озадаченного Боровского по плечу и вышел из рубки.
— Чего это он такой довольный? — спросила Ива у старпома.
— У меня такое ощущение, что либо через шесть часов на нас нападут, либо мы нападем, — ответил Боровский. — Или кто‑то сдастся кому‑то без боя. — Старпом отстегнулся, пересел за командирский пульт, вывел на экран меню внутригрупповой связи и принялся набивать команду.
— Посол — это круто, — сообщил из боевой рубки подслушивавший Фокс. — Роскошный выпендреж. Это ж надо додуматься — гонять за народные денежки какого‑то бездельника за тридевять земель, чтобы он там кому‑то сказал пару слов... Только почему на грузовике? Бэттлшип ему! Да нет, мегадестроер! С эскортом! Форма одежды парадная! Караул, смирно! Вот, блин, дожили краснозадые — а еще республика называется...
— Он на грузовом пошел, чтобы мы не перехватили, — сказал Боровский. — А надо было. Хоть посмотрели бы, какие они бывают — послы...

* * *

Как и предсказывал Рашен, в ближайшие часы на земной орбите все было тихо, разве что дважды к «Старку» поднимались снизу челноки снабжения. Катер вернулся наверх через пять часов сорок две минуты. И почти сразу же на черной громадине «Старка» замигал белый огонек.
— Совсем обнаглели, — пробормотал Боровский. — Так. Че‑рез‑вы‑чай‑ный и у‑пал‑на‑мо‑че‑ный па‑сол Рес‑пуб‑ли‑ки... Твою мать, что за урод безграмотный у них на связи... Про‑сит раз‑ре‑ше‑ни‑я... Навстре‑чу. О‑гонь неот‑кры‑вать. Под‑твер‑ди‑те сог‑ла‑си‑е од‑ной вспыш‑кой. Ага, сейчас. Вспыхну я тебе. Из главного калибра...
— Хорошая идея, — сказал Рашен. — Но преждевременная. Эй, разведка! Какова вероятность, что нас засекли?
— Процентов тридцать, сэр. И то очень приблизительно. Целятся они по‑прежнему мимо.
— Если мы послу действительно нужны, пусть сам нас ищет, — заключил Рашен. — Кто у нас ближе всего к их зоне обстрела? Ага, «Фон Рей». Ну и отлично. Посмотрим, куда марсианин направится. А там и решим.
«Старк» повторил сообщение, на этот раз без ошибки в слове «посол».
— Господин адмирал, сэр! — позвала разведка. — У нас опять гости. Сзади приближается одиночный скаут. Маркировка венерианская.
— Что‑то здесь стало оживленно, — пробормотал Рашен. — И республиканцы, и нейтралы... Скаут — это плохо. Заметит он нас. Близко?
— Входит в зону поражения кормовых батарей круизеров, сэр. Разрешите доложить, господин адмирал, принадлежность скаута вызывает сомнения.
— Не понял? — насторожился Рашен.
— Маркировка, как я уже сказал, венерианская. Но вот тип судна... Во флоте нейтралов таких отродясь не было. Это «восьмерка», сэр. Хорошая боевая машина, почти новая.
— Наверняка какой‑нибудь подарок Адмиралтейства, — отмахнулся Рашен. — Может, даже из бывших наших. Ладно, следите за ним пока. Ох, как он некстати...
— Вдруг там еще один посол? — улыбнулся Боровский.
— Нам и одного пока хватит. Как ты думаешь, отчего марсиане вмешались?
— Не от хорошей жизни — это точно, — заверил адмирала Боровский.
Так и не дождавшись подтверждения от группы F, марсианский грузовик отчалил от борта «Старка» и медленно двинулся вперед.
— Если не изменит направление, оставит нас в десяти мегаметрах по левому борту, — доложила разведка. — Его сканеры работают на полную мощность, сэр. А венерианский скаут уже совсем близко.
— Вижу, — кивнул Рашен. — Так. Что‑то мне не нравится во всей этой ситуации. Плохо мы стоим, ох плохо. Бездарно стоим.
— Отлично стоим, — возразил Боровский.
— Господин адмирал, сэр, начальник штаба на связи.
— Спасибо. Фил?
— Есть полная готовность к маневру. Как ты?
— Мне очень хочется дать полный назад, — признался Рашен.
— Почему? — тут же спросил Эссекс.
— Понятия не имею. Но ситуация выходит из‑под контроля, тебе не кажется? Что нам стоит резко отпрыгнуть и перегруппироваться?
— Сам знаешь, мы выйдем из мертвой зоны.
Рашен вздохнул. Группа F пряталась в одной из редких для околоземного пространства зон, где по непонятным до сих пор причинам глох любой достаточно мощный радиосигнал. Общаться между собой корабли группы могли без особых проблем, а вот чтобы связаться, например, с Землей, понадобилась бы уже дальняя связь. Терять преимущества. которые сулило такое расположение, адмирал, разумеется, не хотел. Но и шевеление неземных кораблей вокруг группы ему с каждой минутой все сильнее действовало на нервы.
— По‑моему, все нормально, — продолжал Эссекс. — Грузовик проходит мимо, это видно невооруженным глазом. Когда удалится как следует, пошлем за ним катер или что‑нибудь в этом роде. Вот скаут нейтралов здесь совершенно не к месту. И какого хрена ему тут понадобилось?
— Вот и я думаю — какого? И вообще, чей он? Может, это на самом деле не скаут, а самоходная мина.
— Это скаут, Алекс. Никаких сомнений.
— Прозондировать бы его СВЧ... — пробормотал Рашен. — И его, и этот грузовик заодно.
— Нельзя, засветимся.
— Сам знаю. Терпеть не могу, когда от меня ничего не зависит...
— А кто уже пять суток тут висит без движения?
— Сам придумал, сам и вишу. Раньше это было правильно. А теперь выходит, что мы заложники собственной позиции. Такой умной и выгодной.
— Вот и виси, — заключил Эссекс. — А мы ждем команды. Все, я тебе доложил «готовность ноль».
— Принял. Спасибо.
Грузовик обходил группу слева, не спеша, будто демонстрируя свою беззащитность. Скаут подгребал сзади. Было уже ясно, что он группу видит. Точнее, не может не видеть, если не слепой.
— Отлично у этого нейтрала траектория задана, — сказал Боровский. — Не иначе его капитан с нами воевал. Я имею в виду — против нас. Он таким курсом до самой атмосферы доползет незамеченный и еще «Старку» на борту какое‑нибудь похабное слово нацарапает.
— Заткнись, — попросил Рашен. — Не мешай думать.
Боровский фыркнул и отвернулся. Незаметно достал из кармана цилиндрик маркера с красной полосой на боку, ловко отвинтил рукой в тяжелой перчатке колпачок и за какие‑то две секунды нарисовал у себя на пульте короткими уверенными штрихами карикатуру на Рашена. Адмирал получился как живой. Боровский полюбовался на свое творение, удовлетворенно вздохнул и, уже совершенно успокоенный, сунул маркер обратно в карман.
— Марсианин стопорит! Господин адмирал, он на краю мертвой зоны...
— Есть, вижу. Ну что, придется «Фон Рею» с ним разбираться. Он крайний. Дайте мне связь. Будь проклята эта мертвая зона, чтоб ее... Как бы его подманить к нам поближе? «Фон Рей»! Это старший. Послушай, можешь слегка подсветить свою корму, чтобы этот балбес тебя увидел?
— У меня в грузовом шлюзе стробоскоп, господин адмирал, сэр. Откроем люк, получится незаметно. Сможем общаться сколько влезет. Будет готово примерно через минуту.
— Умница. Выясни, что ему надо.
— Исполняю.
— Ну, вот... — пробормотал Боровский. — Мы нервничаем, боимся, а подчиненные все уже сами придумали.
— Так чьи подчиненные‑то? — хитро прищурился Рашен. — Кто их всему учил?
В этот момент грузовик взорвался.

* * *

Когда ослепительная вспышка заполнила собой весь космос, «Рипли» находился уже внутри боевого порядка группы F. На секунду коммандер Файн потерял над собой всякий контроль, потому что ему почудилось, что он сквозь обшивку скаута видит звезды. Потом разведчик услышал отвратительный вой в наушниках и очнулся. Выла сирена, извещающая о том, что скаут потерял управление.
Файн открыл глаза и обнаружил, что в рубке совершеннейшая темень, а перед носом горит одна‑единственная лампа аварийного отключения реактора.
— Предохранители! — крикнул Файн.
И тут вспыхнуло снова.
Если бы астронавты не были намертво пристегнуты к креслам, они бы с удовольствием залезли под них. Скаут тряхнуло — в систему пошла энергия из накопителей. Потом тряхнуло опять — полетел еще один блок и цепи разомкнулись.
— Да предохранители же! — прорычал Файн, зажимая руками прозрачное забрало шлема, как будто от этого могло стать легче.
Еще одна беззвучная вспышка, будто пронизывающая тебя насквозь. И еще одна. И еще.
— Это наши! — заорал второй навигатор. — Это же наши!!! Пошла цепная!!!
Файн сунул руку под кресло, сорвал пломбу с рычага и крепко ухватил его рукоятку.
— Держитесь! — крикнул он, дергая рычаг на себя.
Реактор ожил и изо всех сил швырнул ослепший скаут вперед.

* * *

Пока арестованное марсианское посольство втолковывало следователям Директората, что в Поясе замечены корабли чужих, на орбиту в спешном порядке челноками забрасывался весь наличный земной ядерный боезапас, сохранившийся со времен Полуночи. Марсиане требовали немедленно прекратить боевые действия, амнистировать группу F, объединить все флоты Солнечной и бросить их на оборону. В это время на посольском грузовике настраивали детонаторы. Землян ни в чем не убедило даже заявление республиканцев о том, что полицейская эскадра Рабиновича домой не вернется, потому что выстраивает сейчас защитный ордер над Ред‑Сити. Даже когда марсиан на полном серьезе поставили к стенке, они продолжали нести свою провокационную чушь. Это было забавно, ведь грузовик все равно уже стартовал.
Расположение группы F земляне вычислили очень приблизительно, но мощности взрывного устройства хватило бы, чтобы расколоть пополам целую планету. Яростный поток жесткого излучения должен был пробить корпуса судов, вызвав фатальный сбой в работе их электроники и сделав бунтовщиков видимыми и беспомощными. Результаты превзошли все ожидания.
Когда над неосвещенной стороной Земли вспыхнуло новое солнце, круизер «Лок фон Рей» находился в семи мегаметрах от эпицентра взрыва. Через несколько долей секунды неуправляемая цепная реакция взорвала его ходовую часть. Следом мгновенно сдетонировало находившееся рядом звено дестроеров. Остальные корабли группы F, пострадавшие в меньшей степени, на время утратили боеспособность. И стали видны.
Невзирая на то, что пространство вокруг группы быстро захватывала радиоактивная туча с очень высокой температурой поверхности, земной флот бросился на добивание. Прикрывать тылы остался мегадестроер «Эрик Джон Старк», открывший стрельбу с максимально возможной дистанции и тут же без особых трудностей разнесший в клочья еще один дестроер. У бунтовщиков оставалось всего‑навсего четырнадцать судов, и все они висели неподвижно, представляя собой отличную мишень. Непобедимая группа F была уже фактически разбита. Оставалось только завершить процесс физически, понаделав в ней достаточное количество дырок.
Это была победа. Это был триумф.

* * *

— Сколько мы схлопотали? — пробормотал Файн, орудуя паяльником в недрах пульта управления оптикой.
— Жить будем! — ответил Джонни, бросив короткий взгляд на счетчик радиации. — Но бездетным членам экипажа я не завидую. Шеф, нужно вколоть «Рэд Эвэй». И чем скорее, тем лучше.
— Слышали? Выполнять! Фигня, мужики, победим — вылечимся. Когда граница мертвой зоны?
— Через две минуты, шеф. — Джонни задвинул на место блок предохранителей и склонился над контактной доской. — Какая же ты молодчина, «Хелен»! Чем тебя не долбали, вот теперь еще и водородной бомбой, а тебе хоть бы хны...
— И баба красивая, — жизнерадостно заметил техник, вырывая что‑то с мясом из‑под панели контроля отражателя.
— О бабах забудь, — мрачно посоветовал Джонни. — Есть оптика, шеф. Запускаю диагностику. Ох, мама родная! Вы только посмотрите!
Файн нажал кнопку встроенной аптечки скафандра и зашипел, получив болезненный укол в поясницу. Экран перед ним осветился, над головой захрюкал, перезагружаясь, компьютер навигационной системы.
— Гибель... — пробормотал Файн, отбрасывая паяльник. — Караул...
В космосе было неожиданно и очень неприятно светло, даже светлее, чем когда идешь над освещенной стороной Земли. Но только сейчас все видимые объекты светились красным. В околоземном пространстве возникла звезда, багровая, разбухающая на глазах.
Скаут, выпрыгнувший на аварийной тяге из расположения группы F, приближался к родной планете. Навстречу ему, разворачиваясь в атакующий ордер, шли корабли Адмиралтейства. Когда Файн насчитал шесть бэттлшипов, ему стало неинтересно, и он решил не обращать внимания на мелюзгу. У Земли было решающее превосходство. Если бы корабли группы F могли что‑то предпринять... Но они только начинали двигаться, неуверенно и с отключенными помехопостановщиками.
— Наши идут в лоб, — сказал Джонни. — Самоубийство, правда, шеф?
— Другого шанса у них просто нет, — вздохнул Файн. — Развернуться и удрать они не успеют. А так, если им удастся проскочить сквозь этот бездарный строй... Можно нырнуть в атмосферу и уйти на восток. Если бы не «Старк». Он висит как раз над Азией, прикрывает фланг орбитальных батарей. Ох, труба... Ладно, мальчики. Обещайте меня слушаться, и папа Абрам что‑нибудь придумает.
— Граница мертвой зоны, шеф. Думаю, уже можно наладить связь. Кого вам найти, Рашена?
— Нет, — сказал Файн твердо. — Дай мне аварийную волну для голосовых сообщений.
— Вы хотите громко крикнуть «мэйдэй»? — не веря, усмехнулся Джонни.
— Я хочу громко крикнуть pizdets — отрезал Файн.

* * *

Когда на «Тушканчике» внезапно замкнуло все, что только можно, и круизер превратился в огромный дорогой гроб, Ива Кендалл испустила громкий крик и инстинктивно схватилась за живот. По счастью, флагман находился далеко от эпицентра взрыва, и его обшивка удержала большую часть смертоносного излучения. Но электромагнитный импульс выбил все управляющие системы. Внутренности корабля погрузились во мрак. Это было по‑настоящему страшно, и бесконечно долгую секунду, пока не включились дублирующие контуры, рубку заполнял многоголосый вопль ужаса.
Затем экраны и пульты ожили, и астронавты разом замолчали. В наступившей тишине раздался спокойный и уверенный голос.
— Готов доложить о повреждениях, — сказал кто‑то хорошо знакомый Иве и даже в чем‑то родной.
Рашен громко прокашлялся и с трудом оторвал руки от маски спецкостюма. Как и многие вокруг, он машинально прикрыл лицо.
— Пост технического контроля, лейтенант Вернер, — представился голос. — Вызываю ходовую рубку. Готов доложить о повреждениях.
— Слушаю тебя, Andrey, — сказал Рашен, шаря по контактной доске и нелепо ворочая головой из стороны в сторону. В аварийном режиме вся телеметрия проецировалась ему прямо на сетчатку, и теперь он таким образом осматривал внутренности корабля.
— Система управления огнем в режиме самодиагностики. Восстановится ориентировочно через тридцать секунд. Центральный ствол работоспособен. Приводы отражателей — норма. Контроль отражателей — норма. Зеркала — норма. Главная проблема — облом системы в ходовой части, сэр. Утерян дистанционный контроль. Перегрев реактора сорок процентов. Медленно растет. Выбит полностью контроль охлаждения. Сэр, разрешите идти в корму и управлять оттуда вручную?
— Как это серьезно, Andrey? Сколько нам осталось?
— Полной нагрузки не больше часа. Потом нужно катапультировать эту штуку. Единственный шанс сохранить реактор — немедленно его глушить и работать только на том, что есть в накопителях.
— Нам этого не хватит даже до Земли. Сесть уже не сможем.
— Понимаю, сэр. Я и говорю — час можете воевать. Столько я его удержу. Разрешите идти?
— Да, — тихо произнес Рашен.
— Есть доклад от начальника штаба, — доложил Боровский. — В оптическом диапазоне.
— Да, — повторил Рашен.
— Потеряны круизер и три дестроера. Причина — цепная детонация. Еще один круизер и один дестроер не отзываются, предполагаю радиационное поражение экипажей. На «Роканноне» фатальный облом системы управления огнем, выбит пост радиосвязи, перегрет реактор. Выполнять боевые функции не могу. Мой сектор накрывает туча. Прошу разрешения выдвинуться из зараженного сектора и сбросить экипаж на аварийных модулях.
— Не только экипаж, — тихо сказал Рашен. — Передай Эссексу приказ. Сбросить всех до единого, и себя в том числе. Выполнять немедленно.
— Да, сэр.
Рашен выбил на «доске» частую дробь и снова принялся вертеть головой.
— Флагман — бригаде Attack Force, — сказал он все так же не повышая голоса. Но услышали его все, кто еще мог слышать, потому что адмирал взял на себя внутреннюю голосовую связь. — Флагман — бригаде Attack Force. Приказ — делай, как я. Для уцелевших место встречи... Там, где мы потеряли Линду Стенфилд. Как поняли меня, доложить по очереди.
В наушниках раздались далекие голоса командиров. Отозвалось только десять.
— Земляне атакуют! — доложил Фокс.
— Вижу, — кивнул Рашен.
— Оставили «Старк» отсекать нас от поверхности. Догадываются, что мы двинем на прорыв.
— И это вижу. Майк, ты слышал, что с реактором. Думай, когда начнешь стрелять.
— Шеф, против нас будет мегадестроер. Когда я стану давить его батареи...
— Вот ты и дави расчетливо. Пусть и без реактора, но мне хотелось бы посадить целый корабль. Он нам еще пригодится. Кенди? Готова?
— Готова, сэр! — кивнула Ива, совершенно не понимая, что теперь будет. Маневр прорыва был ей совершенно ясен, но как увернуться потом от чудовищных батарей «Старка», она не представляла.
Этого не представлял и сам Рашен, но виду не подал. Он знал только одно — убежать с поля боя теперь не получится. Значит, придется идти в лоб и уповать на выучку экипажа.
— Я хочу, чтобы сегодня мы опять победили, — сказал он просто. — Капитан‑лейтенант Кендалл! Poyehali!

* * *

Четыре круизера и семь дестроеров — вот было все, что осталось от группы F, когда она двинулась навстречу землянам. Отваливший в сторону «Роканнон» сбрасывал аварийные модули, и Рашен молиться был готов, лишь бы Эссексу хватило ума не геройствовать и покинуть корабль.
Земные бэттлшипы, как им и было положено, начали стрелять издали, промахиваясь и тратя много времени на перезарядку. Им удалось‑таки подбить еще один дестроер, но остальные суда группы, починив кое‑как электронику, уже принялись активно маневрировать и ставить помехи. Две эскадры сближались, одна — плюясь огнем, другая — выделывая лихие финты. Где‑то далеко впереди, уже почти на носу у землян, мельтешил венерианский скаут.
— Господин адмирал, сэр! — крикнул связист. — Нейтрал передает голосом на аварийной волне! Хотите послушать?
— Давай! .. — прохрипел опутанный проводами Рашен, крутясь вместе с креслом и отчаянно жестикулируя.
— Мэйдэй! Мэйдэй! — раздался в динамиках возбужденный голос. — Здесь специальный посланник Конвента! Требую немедленной посадки! У меня сбой ходового процессора, теряю управление! Не стреляйте! Как дипломатическое лицо, нахожусь под защитой Совета Директоров! Мэйдэй! Требует аварийной посадки скаут гражданского флота Венеры бортовой номер двести три! На борту специальный посланник Конвента с личным конфиденциальным файлом Генеральному Директору! Не стрелять! Прошу безопасный курс!
— Я знаю этого мужика, — уверенно сказал Боровский, отрываясь на миг от исполнения служебных обязанностей. — Нет, я точно знаю этого мужика!
— «Эрик Джон Старк» посланнику Конвента, — прогнусавили в эфире. — Вы идентифицированы. Разрешаю заход прямо на меня с отворотом в мегаметре тридцать градусов вправо. Затем получите курс ниже уровня орбитальных батарей с посадкой в Южной Европе.
— У вас же там засрано все, в этой вашей Южной Европе! — возмущенно заорал посланник, срывая голос.
— Вы, кажется, просили аварийную посадку, — заметил «Старк» с некоторым удивлением.
— Да нет же, я точно знаю этого хрена! — рявкнул Боровский. — Вот только кто это?!
— Разумеется, аварийную! — разорялся нейтрал. — Но не в такую же, мать твою, жопу!
— А вы хотите на ручном управлении — и прямо в Брюссель? — съязвил землянин.
— Да я справлюсь! Я как‑нибудь...
— Сядешь, где разрешили, мудак! — отрезал «Старк».
— Есть, — вздохнул посланник. — Выполняю маневр расхождения с бэттлшипами. Захожу на указанный курс.
— Я тоже его знаю, — сказал Рашен хмуро. — Это наш Абрам. Только Абрама здесь и не хватало...

* * *

Ива швыряла «Тушканчик» из стороны в сторону, уклоняясь от вражеских залпов. Пока что все шло нормально, круизер получил лишь пару легких ожогов. Позади запылал и начал разваливаться еще один дестроер.
Рашен что‑то прорычал себе под нос, и три круизера внезапно отделились от группы, забирая в сторону. Заподозрив неладное, земляне тут же перенесли огонь на них, за что и поплатились. Круизеры легко поднырнули под стену огня, а Фокс в это время четко, как на тренировке, разбил нос одному из противников, да так, что бэттлшип завалился на бок. Идущие в кильватерном строю остатки группы F чуть разошлись, дружно пальнули и совместными усилиями разворотили ему борт. Землянина медленно вспучило, и массивная железяка принялась величественно расползаться по швам.
— Вот еще пять раз таким же образом, — сказал Боровский, — и останется какой‑то задрипанный мегадестроер... Да еще спутников полторы дюжины...
До бэттлшипов было уже рукой подать, и их поведение свидетельствовало о явной растерянности. Издали по группе F редко и неопасно постреливал «Старк», боясь зацепить своих. Отделившиеся круизеры сильно помяли еще одного землянина и воткнулись в плотный строй файтеров и самоходных мин. Пространство вокруг трех мятежных кораблей превратилось в мерцающий блестками кокон, внутри которого что‑то вдруг ярко разорвалось.
— Минус один, — уныло сообщил Боровский.
— А у них минус двадцать! — прошипел Рашен.
Поврежденный бэттлшип земной обороны изменил курс и пошел туда, где москитный флот пытался заклевать два оставшихся на его долю круизера.
— Кенди! Майк! — позвал Рашен. — Задавить этого урода! Сами! У меня времени не хватает!
— Сделаем! — крикнула Ива. Рашену действительно было сейчас не до мелочей. Он был занят анализом обстановки в целом, работая одновременно и за себя, и за выбывшего начальника штаба. Кораблей у него в наличии имелось всего ничего, но проще управлять ими от этого не стало. Впервые за всю историю группы F силы были настолько не в ее пользу. Ситуация уже изначально нарисовалась провальная, и как Рашен ни старался ее переломить, выходило это плохо.
«Тушканчик» сделал «горку», пропуская мимо очередной залп. И оказался между двух бэттлшипов.
— Идиоты! — усмехнулся Фокс, ударяя по «доске». Со стороны могло показаться, что круизер взорвался — такую мощность Фокс перевел на бортовой огонь. Страшным ударом его батарей оба бэттлшипа сбило с курса, и в образовавшуюся брешь нырнули ведомые флагманом корабли.
Ива немыслимым образом изогнула траекторию, прогоняя круизер под брюхом врага. Где‑то в корме стонали переборки. Далеко впереди замаячили сполохи — круизер зашел в хвост удаляющемуся землянину.
— В двух местах лопнула рубашка, перегрев реактора восемьдесят, — доложил с кормы Вернер. Тут Фокс выстрелил, умело разбив землянину три отражателя из шести и закрутив его винтом. — Восемьдесят семь, — поправился Вернер. — До катапультирования максимум тридцать минут.
Занятый Рашен что‑то неопределенно промычал.
— Успеем! — ответила за него Ива. Впереди два оставшихся бэттлшипа землян шевелили носами, занимая удобную позицию для стрельбы. В проеме между ними полыхнуло — это выстрелил «Старк».
Круизер содрогнулся от удара по скуле.
— Перегрев реактора восемьдесят девять, — сообщил безмятежно Вернер. — Перегрев обшивки носа тридцать два. Плавится носовая оптика.
— Экраны в графический режим! — крикнула Ива, видя, что изображение мутнеет.
— Расплавилась носовая оптика, — вздохнул Боровский. — А где я новую возьму?
— Вырвались! — неожиданно в полный голос заорал Рашен. — Вырвались, родные! Теперь на курс шесть! Как слышишь меня?! Да! Да!
Ива бросила взгляд на общую схему боя. Два круизера, шедшие обходным маневром, прорвали заслон малых кораблей и теперь, помятые, но не побежденные, быстро удалялись куда‑то к Южному полюсу. Судя по всему, Рашен вывел их из боя намеренно, желая пока сберечь. Но все равно дорогу к Земле им преграждал непотопляемый «Старк». Группа F уже совершила невозможное сегодня. Но впереди ее ждало невыполнимое.

* * *

«Старк» и два бэттлшипа ударили залпом, превратив в огненный шар еще один дестроер. Замыкающий группы F мотнулся в сторону и выстрелами из кормовых батарей обездвижил землян, пытающихся развернуться позади и броситься группе вдогон. Ему несколько раз чувствительно влепили по корпусу, но, судя по всему, не смертельно. Пять кораблей, атакуя, продолжали движение вперед. В это трудно было поверить, но пять средних боевых кораблей собирались теперь напасть на два больших и один просто страшный.
— Осталось двадцать минут, — напомнил Вернер. — Перегрев реактора критический.
— Цифру! — потребовал Боровский.
— Этого вам лучше не знать, — меланхолично ответил Эндрю.
Еще один залп противника ушел впустую.
— Как мы обогнем эту дуру, шеф? — спросил Боровский, имея в виду «Старк».
— Мы не будем ее огибать, — процедил Рашен. — Мы зажмем ее и сломаем. Кто не знает, я объясню. Слушать меня всем! У мегадестроеров есть конструктивный недостаток. Десять минут плотного заградительного огня — и вылетает система наведения. Все ясно? Повредить эту huevinu мы, конечно, не сможем, но заткнуть ей пасть — вполне. И потом спокойно приземлимся.
«Десять минут под таким огнем... — подумала Ива. — Ну что же, может, кто‑то и уцелеет. Но только не мы. У нас реактор... Ох...»
Она машинально выполнила маневр уклонения.
— Потеряли дестроер, — доложил Боровский.
— Еще два бэттлшипа, — сказал Рашен. — Потом будет легче.
— Нас догоняют файтеры.
— Плевать. Не успеют. Вернер! Andrey! Гарантируешь двадцать минут?
— Восемнадцать, Oleg Igorevich. Только восемнадцать.
— Не хочу терять корабль, — пробормотал Рашен. — На чем мы тогда к чужим пойдем?
— Да кончайте вы трепаться, драйвер! — взорвался Боровский. — Скажите прямо — без корабля нам конец! Сбросимся на модулях — так расстреляют прямо в них!!! А не расстреляют — так куда мы сядем? Прямо Директорам в лапы! И все — к стеночке... Нас с вами — точно. Да и остальным мало не покажется!
— Полегче, Жан‑Поль, — миролюбиво попросил Рашен. — Ты на службе, как‑никак.
— Скаут нейтралов встал на указанный ему курс, — доложил связист.
— Рад за Абрама, — процедил Боровский. — Хоть он выживет, гад хитрожопый. Только его все равно арестуют...
— Наш Абрам неистребим, — помотал головой Рашен, в который уже раз повторяя эти слова.
Два вышедших из боя круизера группы F наткнулись на плотный огонь «Старка» и принялись исполнять замысловатый танец среди радужных сполохов. Ива невольно улыбнулась. Ей вдруг показалось, что все происходящее вокруг — сон. Впервые в жизни капитан‑лейтенант Иветта Кендалл по‑настоящему отдала себе отчет в том, чем занимается.
Все эти годы, с момента поступления в училище, Ива только играла. Да, игры оборачивались время от времени травмами и переживаниями. Но все равно того, что сейчас показывал ей компьютер, на самом деле не существовало. Ни ярких разрывов, ни острых как бритва цветных лучей, ни красивой боевой раскраски судов. Все это была лишь фикция, заложенная в память машины и услужливо выдаваемая ею на экран. Исключительно для того, чтобы человек, принимающий решения, не страдал от недостатка информации. Расцвечивание, подрисовка, маркеры и бегущие цифирки призваны были облегчать и ускорять восприятие. В реальности космический бой выглядел сурово и бесцветно, сухо, мрачно, жестоко. Но специально для таких, как Ива, кто‑то умный догадался еще в незапамятные времена придать войне яркие краски.
Понять это было обидно. А еще обиднее было бы за всю эту бутафорию умереть.

* * *

«Старк» переключил свое внимание на круизеры, но два оставшихся на ходу земных бэттлшипа вовсю колотили приближающиеся корабли мятежников. «Тушканчик» потерял один носовой излучатель и две малых бортовых пушки. Начали сдавать перегруженные системы охлаждения, и внутри корабля воздух нагрелся до пятидесяти градусов по Цельсию. Никогда еще СБК‑100 «Пол Атридес» не переживал такие длительные непрерывные боевые нагрузки, да еще и с неисправным реактором.
— Потеряли дестроер.
— Вижу.
— Наш ведомый просит разрешения выйти из боя. Облом системы, шеф. У него и раньше барахлила электроника. Так, уже ничего не просит.
— Вижу, Жан‑Поль, вижу...
Один из круизеров, выписывающих кренделя вокруг изрыгающего пламя «Старка», начал терять ход.
— У этого тоже реактор греется.
— Удивительно, что мы вообще не развалились все от первого же взрыва. Ты не пробовал мощность подсчитать?
— Они взорвали все бомбы, какие смогли найти.
— Ненавижу марсиан! — рявкнул адмирал. — Так все было идеально рассчитано...
— Они же хотели нам помочь, шеф...
— Кто тебе это сказал?
— Мне так кажется.
— Ну‑ну.
Сильно побитый круизер и два полуживых дестроера выплетали петли вокруг двух больших земных планетолетов. Сначала начал исходить паром из многочисленных щелей один землянин. Потом запылал и сбросил аварийные модули небольшой мятежник. И вдруг еще у одного землянина хлестнул огонь из кормы.
— Я попал! — надрывался Фокс. — Вы видели, шеф?! Я попал ему...
Корма бэттлшипа начала раскаляться.
— Назад! — крикнул Рашен. — Назад, куда ты, мать твою, наза‑ад!!!
Последний дестроер группы F не успел отойти на достаточное расстояние от взрывающегося противника. Мутно‑красное облако заволокло их обоих.
— Все, — сказал Рашен бесцветным голосом. — Еще десять минут, и все. Ну максимум пятнадцать. Кенди! Пошли на помощь нашим.
— У вас нет пятнадцати минут. И десяти не будет, — вмешался по интеркому Вернер. — Либо катапультируем реактор через пять, либо я ни за что не отвечаю.
— А если дать ему передохнуть? — спросил Боровский.
— Без толку. Мне больно это вам говорить, Жан‑Поль, но он уже взрывается. Я его, можно сказать, руками держу.
— Ты как вообще? — вдруг, словно вспомнив нечто важное, поинтересовался старпом. Видимо, ему до этого момента, как и остальным членам экипажа, казалось вполне естественным, что там, где хозяйничает Вернер, должен быть полный ажур. — Сколько рентген схлопотал?
— Ерунда, я в тяжелом скафандре, — ответил Эндрю. — У меня тут давно уже вакуум. Иначе эту штуку не охладить.
— Какой перегрев, Andrey? — осторожно спросил Боровский, впервые называя Вернера его русским именем.
— Двести тридцать.
— То есть мы должны были взорваться еще тридцать процентов тому...?
— В вакууме он потянет и двести пятьдесят. Но тут есть свои минусы. Я не смогу точно предсказать момент, когда машина пойдет вразнос.
— Нам еще две минуты хода до начала работы по «Старку», — сухо произнесла Ива. — Допустим, сяду я на том, что в накопителях, это не вопрос. Но у «Старка» нужна будет полная мощность, и долго. Решите наконец что‑нибудь, господа.
— И мне понадобятся все ресурсы, — вставил Фокс. — Все, какие есть. Слышишь, Энди?
— Слышу, — хмуро ответил Вернер.
— Мы готовы работать? — поинтересовался Рашен, возвращаясь из своего тактического далека. — Нас еще трое, но это, похоже, временно.
— Ладно, — сказал Вернер. — Давайте, воюйте. Забудьте все, что я сказал. Забейте гада.
— Слышали?! — спросил Рашен с таким воодушевлением, будто ему подарили жизнь. Впрочем, может, так оно и получалось. — Вы‑пол‑нять!!! Забейте гада!!!
— Скаут нейтралов просится к «Старку» в шлюз, — доложил связист. — Говорит, страшно ему. Отсидеться хочет. Получил добро.
— Не знаю, что Абрам делает, — пробормотал Боровский, — но делает он это зря.

* * *

Эндрю внутри скафандра буквально тонул в собственном поту. Близкая к абсолютному нулю температура забортного пространства уже на уровне обшивки становилась плюсовой, а внутри реакторного отсека многое совсем расплавилось, остальное уже собиралось. Не догадайся Эндрю совершить рискованный эксперимент с разгерметизацией, «Тушканчик» взорвался бы еще полчаса назад. Но Эндрю отдавал себе отчет в том, насколько группа F близка к гибели, и хотел дать Рашену столько шансов, сколько был в состоянии обеспечить. Поэтому реактор функционировал за пределами возможного. Сколько он еще продержится, Эндрю толком высчитать не мог. Но то, что машина обязана работать, он понимал. Если бы реактор не решал сейчас вопросов жизни и смерти, Эндрю с удовольствием посоветовал бы Рашену забираться в аварийный модуль и сам бы последовал за ним. Только вот от того, уцелеет ли «Тушканчик» и выйдет ли его командир победителем из драки, зависело слишком многое. Сброс на модулях означал для экипажа «Тушканчика» немедленный плен. И немедленный же расстрел — как минимум для военных преступников и изменников родины Успенского, Боровского, Кендалл и Фокса. А может, и для остальных. Впрочем, больше всех в этом списке Эндрю беспокоился за Иву. То, что он делал сейчас, делалось именно для нее.
Поэтому «Тушканчик» просто обязан был подавить огонь «Старка» и обеспечить себе беспрепятственный проход в сторону России. Туда, где мятежников еще долго не найдут, а когда найдут, то отвезут в Европу с почестями. И для этого окаянный реактор должен был продержаться еще четверть часа.
Это при условии, что СБК‑100 «Пол Атридес» не получит смертельную рану немного раньше.
И если у «Старка» действительно от перегрузки обломается система управления огнем.
И если не сдадут нервы у старшего навигатора Иветты Кендалл, от мастерства которой зависит напрямую выживание корабля в бою.

* * *

Три круизера, почти неразличимые на фоне необъятной туши «Старка», клевали его орудийные порты и быстро отскакивали. Вокруг самоубийц роем вились файтеры, но Рашен приказал на них не отвлекаться. Тем более что москитный флот держался от круизеров на почтительном расстоянии, скорее делая вид, что выполняет свои функции, нежели стараясь на самом деле нанести серьезный урон нападавшим. Уже с десяток файтеров разбилось о толстые борта атакующих, не причинив им особых повреждений.
Шла седьмая минута боя, когда один из круизеров, тот, у которого и раньше барахлила ходовая часть, потерял управление.
— Ох, сейчас будет... — прошептал Боровский, втягивая голову в плечи. — Хоть бы воткнулся в него, что ли...
«Старк» выстрелил и попал. Это было страшное зрелище. От круизера не осталось практически ничего. Мощное и хорошо защищенное для своего класса судно рассыпалось буквально в пыль.
— Работаем, мальчики и девочки... — бормотал Рашен. — Работаем...
«Старк» несколько раз бесстыдно промазал, будто и не целился толком. Перерывы между залпами гиганта становились все дольше.
— Слабеет, гад! — удовлетворенно хмыкнул адмирал. — Кенди, ближе к нему, ближе!
— Ты как, сестренка?! — крикнул из боевой рубки Фокс.
— Держусь, — сквозь зубы ответила Ива. Иногда взгляд застилала пелена, и только усилием воли получалось ее разгонять. Ива устала. А еще ей очень не понравился голос, которым сообщал о температуре реактора Вернер. Слишком этот голос был спокоен. Чересчур. Ива достаточно знала своего мужчину для того, чтобы почувствовать это. Обычно живой и непосредственный даже в боевой обстановке, Вернер становился вдруг очень собранным и немного отрешенным, когда ему угрожала серьезная опасность. Лично ему. Ива понимала, что в корме сейчас далеко не праздник, но истинной обстановки там просто не знала. Монитор диагностики ходовой части на ее пульте был мертв. Дистанционный контроль за реактором утерян полностью. Только Эндрю сейчас мешал сложной машинерии плюнуть на все и зажить собственной жизнью. И было что‑то еще, о чем Ива смутно догадывалась, но из‑за нехватки времени оценить до конца не могла. Если нет дистанционного контроля, а только ручное управление, значит...
— Не спать! — рявкнул над ухом адмирал. — Он саданет из шестого порта через десять секунд. Восемь... Семь... Ба‑бах!!! Мимо.
— Умница. И держись подальше от кормы. Он только и ждет, чтобы мы сунулись к отражателям.
— Все нормально, сэр.
— Кенди, солнышко, давай еще немного. Если надо будет, я корабль сам посажу.
— Я в порядке, сэр.
— Внимание! — сказал в наушниках Вернер. Очень тихо сказал, но так, что у Ивы комок подступил к горлу.
— Еще чуть‑чуть, Andrey! — взмолился адмирал. — Ну чуточку!!!
— Через шестьдесят секунд машина взорвется. Прошу разрешения катапультировать реактор.
Рашен взвыл и обеими руками с размаху врезал по пульту, разбив бронестекло одного из мониторов.
— Все... — выдохнул он, роняя голову поверх стеклянного крошева. — Все...
— Понял вас, — сказал Эндрю и неожиданно хихикнул. — Ива, родная, переходи на накопители. И вот что, любимая, послушай...
— Не сметь!!! — заорал Рашен, поднимая голову к потолку, будто взывая к не существующему по его понятиям господу. — Лейтенант Вернер, я вам запрещаю!!!
Боровский протянул руку к адмиралу, видимо, намереваясь ухватить его за плечо и встряхнуть, но не достал.
— Кристоф, возьми управление... — прошептала Ива. Она наконец‑то поняла, от чего сходит с ума адмирал. И что хочет сказать ей Эндрю.
— А как еще?! — спросил Эндрю с легким удивлением в голосе. — Чего вы ждали, собственно говоря?
— Не знаю! — крикнул адмирал. — Не знаю!!! Придумай что‑нибудь! Идиот! Ублюдок! Я убью тебя‑а!!!
— Заткнитесь, шеф, — попросила Ива ровным и начисто лишенным выражения голосом. — Я слышу тебя, Andrey.
— Я был счастлив с тобой, милая. Так счастлив... Я очень тебя люблю.
— И я тебя люблю безумно, — сказала Ива, чувствуя, как подкладка маски впитывает ее слезы. — Очень. Всегда.
Круизер жестко тряхнуло — Кристоф уклонился от попадания, но сделал это не так ловко, как умела Ива.
— Разворот! — прохрипел Рашен, — Кормой к «Старку»!
— Верный ход, шеф, — похвалил адмирала Эндрю. — Милая! Ты прости, что так вышло. Нельзя было иначе. Ну, всем счастливо! Активирую сброс. Ива!
— Да... — выдавила Ива сквозь комок в горле.
— Я люблю тебя.
В корме треснуло, лопнуло, взорвалось, и круизер встал на дыбы.
— Беру управление! — крикнул Рашен. — Держаться всем! Даю полный!
«Тушканчик» отпрыгнул от «Старка» с такой силой что в рубке у всех потемнело в глазах. А потом корабль будто пронзила молния. С потолка обрушился водопад огненных искр, и электроника вырубилась подчистую. Круизер ослеп и неуправляемым волчком понесся куда‑то прочь.
— Ввожу последний резерв предохранителей, — пробубнил кто‑то по внутренней связи.
— Он не успел, — хмуро доложил Фокс. — Я видел. «Старк» подбил наш реакторный отсек прежде, чем тот подлетел вплотную. Но у них, я думаю, тоже сейчас неполадки.
В рубке снова зажглись огни. Все обернулись к экранам и увидели, как на «Старк» наплывает огненный вихрь, а мегадестроер отползает задом на маневровых двигателях. Второй круизер, пострадавший меньше «Тушканчика», отважно лез «Старку» под хвост, рискуя сгореть в пламени выхлопа, буде гигант вздумает двинуться вперед. Или быть расстрелянным, если чудовище сможет задействовать кормовые батареи.
— Отходи, дурак! — потребовал Рашен, с трудом выравнивая свой корабль. В этот момент «Старк» выстрелил кормовыми, и безрассудно дерзкий круизер превратился в шаровую молнию.
— К развороту! — приказал Рашен. — Боевая, как орудия?
— Стараюсь, сэр! — бодро ответил Фокс.
— Шеф, дайте порулить, — тихонько попросила Ива.
— Ни за что! — отрезал Рашен, угадавший ее намерения.
— Шеф! — Ива протянула руки к «доске», но Рашен ее опередил. Он вскрыл панель у себя под ногами, что‑то там сдвинул, и пульт Ивы неожиданно умер.
— Мы должны это сделать! — прорычал он. — Иначе грош всему цена!
Ива отстегнула ремни и встала на ноги. Это казалось совершенным безумием, но ей было все равно. Круизер скакал в пространстве, как настоящий тушканчик, а Ива, цепляясь за все, что можно, лезла по рубке к выходу.
Боровский ослабил ремни, и когда Ива миновала его пост, вытянул руку и сильно ударил девушку под колени. Она потеряла равновесие, опрокинулась назад, врезалась бронированным затылком в подлокотник кресла, снеся его начисто, и затихла.
— Долго не продержится... — сказал Рашен, непонятно кого имея в виду.

* * *

— Готово? — спросил коммандер Файн. — Ну, пронеси, господи! Эх, лейтенант Рипли, милая барышня, ты прости меня, насильника, а только иначе нельзя. Джонни... Пошел!!!
Скаут выстрелило из глубокой шахты на борту мегадестроера, как пробку из бутылки шампанского, которую основательно встряхнули.

* * *

— Куда еще понесло этого идиота? — спросил командир «Старка» у своего помощника. — Сам же просился к нам в шлюз, посланник, мать его за ногу...
— Я так думаю, господин вице‑адмирал, — глубокомысленно сообщил помощник, — что у нейтрала с перепугу шарики за ролики окончательно зашли. Вы же слышали, он и так какой‑то прибабахнутый...
— Хрен с ним, — отмахнулся командир. — Готовимся к абордажному маневру. Попробуем взять этих уродов живьем. Энергии в накопителях им хватит еще минут на десять, а потом они наши...
— Господин вице‑адмирал, сэр! — встревожено позвал навигатор. — Смотрите!
— Куда? — спросил командир.
— Смотрите! — повторил навигатор, увеличивая изображение в том из секторов экрана, где вовсю улепетывал разукрашенный венерианскими гербами скаут Файна. — Я не знаю, куда этот кретин намылился, но он где‑то забыл свой реактор!!!
— Где?!! — хором спросили командир и помощник.
— Фокстрот виски! Фокстрот виски! — проорал знакомый голос на аварийной волне. — Фокстрот альфа браво! Фокстрот альфа браво!
— Вот тебе и нейтрал... — пробормотал командир. — Что он хочет этим сказать? FW, а потом FAB... Что бы это значило? И где его реактор? Что‑о?!! Продуть главный шлюз! Немедленно продуть главный шлюз! Продуть главный шлюз немедленно, я приказываю, мать вашу... А‑а‑а‑а!!!

* * *

— А вот и Абрам! — воскликнул в ходовой рубке «Тушканчика» Боровский. — Видите?
— Голосовое сообщение на аварийной волне, сэр! Передает скаут нейтралов! Группе F предупреждение! Группе F — все назад! Сэр...
Рашен, не раздумывая, бросил корабль в немыслимую по крутизне петлю.
— Плохо видно, шеф... — прохрипел раздавленный перегрузкой Кристоф. — Посмотрите, мне кажется, он без реактора...
— Главное, чтобы он догадался заварить им внешний люк... — выдавил Боровский.
«Старк» неожиданно жахнул из главного калибра, но только не вслед «Тушканчику», а по скауту Файна. Разведчик, видимо, ждал такой благодарности и виртуозно уклонился.
— Это за тебя, Andrey, — прошептал Рашен, выжимая из корабля все, на что тот был еще способен. — Это за тебя, мой хороший... Техники! — вспомнил он. — Сейчас опять долбанет! Если хотите попасть домой, рожайте еще один комплект предохранителей!
Ходовую рубку залил холодный белый огонь. Но за долю секунды до того, как экраны в очередной раз погасли, компьютер успел нарисовать перед астронавтами восхитительную картину, открывшуюся его сенсорам за кормой.
Там развалился пополам мегадестроер «Эрик Джон Старк».

* * *

Рашен, Файн и Боровский сидели на бетонной дамбе, отделяющей водохранилище от города. Далеко позади бухал, забивая сваи, паровой молот. Там де Вилье заново отстраивал кирпичный завод.
На берегу водохранилища раскинулся палаточный лагерь. А совсем на краю земли, у самого горизонта, оплывшей горбатой тушей возвышался над лесом искалеченный «Тушканчик», радиоактивный и окончательно потерявший ход.
У всех троих астронавтов цвет лица был нездорово загорелый, а движения замедленные и нечеткие. Так сейчас выглядел каждый счастливчик, вышедший живым из боя над Землей. За прошедшие сутки экипажи съели весь противорадиационный арсенал доктора Эпштейна и готовились растерзать запас химии доктора Ллойда.
Освобожденный из тюрьмы ликующим народом Эссекс обещал прибыть к рассвету. У контр‑адмирала был забот полон рот, он пытался вырвать из жадных лап временного правительства честно сдавшегося ему Дядю Гуннара. Адмиралу Кенигу собирались заодно с Директорами рубить голову, а он был сейчас позарез нужен для комплектации нового флота.
— Боюсь я, ребенка она потеряет, — вздохнул Рашен, щурясь сквозь темные очки на бредущую по берегу далеко в стороне фигурку.
— Эссекс завтра прилетит, отвезет ее в клинику. Док говорит, обойдется.
— Как знать, Жан‑Поль, как знать... Обидно будет, да?
— Я бы на вашем месте, драйвер, тоже полетел.
— Не могу я сейчас, — пробормотал Рашен, уютно складывая руки на коленях и опуская на них голову. — Мне там покоя не дадут, а я безумно хочу отдохнуть. Сил больше никаких.
— Это все от медицины, драйвер. У нас сейчас обмен веществ совершенно ненормальный. Из меня утром такой кусок стронция выпал, я думал, унитаз развалится.
— Завидую, — улыбнулся Файн. — Тебе хоть геморрой не мешает...
— Еще как мешает...
— Господин адмирал, сэр! — позвали сзади.
Рашен, неловко вывернув голову, одним глазом уставился на подошедшего астронавта. Им оказался техник Ди Ланца. В руке он держал какой‑то белый сверток.
— Разрешите доложить... — начал было Ди Ланца, но мучительно закашлялся. Рашен милостиво кивнул. Техник некоторое время хрипел и задыхался, потом отвернулся, сплюнул и снова встал смирно.
— Расслабьтесь, Этторе, — посоветовал Боровский. — Вам теперь каждый день с адмиралами общаться. Привыкайте.
— Да, сэр. Господин адмирал, работы по дезактивации корабля идут согласно графику. До поставки заказанных комплектующих пятнадцать часов. Разрешите...
— Как здоровье, Этторе? — спросил адмирал.
Техник снова кашлянул.
— Благодарю вас, сэр, лучше. Док говорит, через неделю буду в норме. Мы же сидели в центральном стволе, нас, можно сказать, почти и не задело.
— Слушайте, Этторе... Я все никак не могу избавиться от мысли... Просветите меня, как специалист. Неужели не было никакого другого выхода?
— Вы насчет лейтенанта Вернера, сэр? Простите, нет. Сбросить реактор можно было только вручную. Он и управляться‑то не мог дистанционно, там все оборвало... Мы хотели тянуть жребий, но лейтенант уже вышел в корму и задраил люк за собой.
— Вот тебе и везунчик Энди, — протянул Файн. — Узнаю своего русского.
— Вы понимаете, сэр, — продолжил Ди Ланца. — Мы сами все время об этом думаем. Конечно, лейтенант мог провести кабель от привода катапульты внутрь корабля и сбросить реактор, оставшись с нашей стороны. Но тогда он не смог бы контролировать работу машины. Корабль взорвался бы уже на пятой‑шестой минуте. А лейтенант продержал его сами знаете сколько... Да еще и переборку всю перекосило, люк заклинило намертво... Он не смог бы вернуться, даже если бы передумал. Только он не передумал, господин адмирал, сэр. Я так понимаю, лейтенант сразу все решил, как только увидел, что контроль за реактором утерян. Видите ли, сэр...
— Да, Этторе, я вас слушаю.
— Нам очень повезло, что это был именно лейтенант Вернер, — сказал техник. — Окажись на его месте кто‑нибудь другой... Он мог бы активировать сброс немедленно, обнаружив перегрев. А Вернер отлично разбирался в тактике боя. У него был, вы извините нас, конечно... Ну, у него был свой контрольный монитор, замкнутый на ходовой процессор. И Энди... то есть лейтенант Вернер, сэр, он прямо из техпоста следил за тем, куда идет судно и что творится вокруг. И нам объяснял. А когда эта проклятая бомба взорвалась, он весь лицом побелел, сказал что‑то по‑русски и тут же ушел к реактору. То есть он понимал, что нужно делать, чтобы спасти корабль. И что корабль обязательно должен сохранить боеспособность до самого конца.
— Я знаю, — сказал Рашен. — Это я его так научил. Эх...
— Шеф, вы с самого начала догадывались, чем все кончится? — спросил Боровский.
— Боюсь, что да... — Рашен поджал губы и отвернулся.
— Вы не переживайте так, шеф. Энди знал, на что шел. Он ее спасал, — Боровский кивнул в сторону Ивы, которая ушла куда‑то на самый край дамбы и теперь заторможенными механическими движениями бросала в воду камешки.
— Я понимаю, Жан‑Поль. Я понимаю, что он ее спас. А мы его — нет.
— Надоели вы мне, русские, — сказал Боровский и, кряхтя, поднялся на ноги. — Когда чужих замочим, уеду куда‑нибудь, где вас нет. А если замечу хоть одну русскую морду, буду стрелять.
— Господин адмирал, сэр, — напомнил о себе техник. — Я, собственно... Вот, посмотрите. Это мы нашли в вещах лейтенанта. Здесь, кажется, по‑вашему.
Рашен протянул руку и взял у техника белый сверток. Это был кусок простыни, густо исписанный черным графитом.
— Да, по‑русски, — кивнул адмирал. — Спасибо, Этторе. Если найду что‑нибудь, касающееся вас лично, обязательно расскажу.
— Не надо, — помотал головой техник, и лицо его вдруг искривилось. — А то я и так все время плачу. Как вспомню его — так слезы... Виноват. Разрешите идти?
— Да, — кивнул Рашен, вглядываясь в аккуратные печатные буквы. Эндрю писал грамотно и разборчиво, видимо, не спеша, обдумывая каждое слово. Рашен начал читать.
«Дорогой Олег Игоревич! — писал Эндрю. — Не знаю, когда вы получите мое письмо. И не решил еще, передам ли его вообще. Точнее, подброшу. Может, я пишу его не столько для вас, сколько для себя».
С этого места Эндрю перешел на французский — видимо, устал.
"Двадцать лет я считал вас своим учителем. Конечно, отношения между нами складывались по‑разному. Но я всегда помнил, какую роль вы сыграли в моей судьбе. И теперь хочу сказать вам огромное спасибо. А еще извиниться. Потому что я должен уйти.
Надеюсь положить это письмо на ваш стол, когда мы разобьем чужих. Тогда вам уже не нужен будет техник Вернер. А человек Вернер обязан покинуть вас. Это будет для меня страшной потерей. Но винить я могу только себя. Дело в том, Олег Игоревич, что я попал в экипаж «Пола Атридеса» ценой предательства. То, что я рассказал вам про свои злоключения внизу, правда лишь отчасти. Главное я утаил. Вы помните, наверное, печальные обстоятельства, из которых вы меня вытащили наверх. Увы, Олег Игоревич, все было подстроено. Вы убрали с борта саботажника, а вместо него вам подсунули другого. На этот раз такого, которому вы доверяли.
Долго рассказывать, как именно меня шантажировала охранка. Главное — что в какой‑то момент я почти сделал то, что они требовали.
Я страшно запутался, учитель. Запутался в своих мотивах. Я не понимал, чего ради живу. Мне бесконечно опостылела война в любых ее проявлениях. На этом особисты тоже сыграли. Они всячески подпитывали мою ненависть к войне. И оказалось, что ее можно направить и против вас тоже.
Я не снял блокировки, которые оставил мой предшественник, а только отключил их. Решил поиграть в бога, оставив за собой право выбирать, какой дорогой пойду не только я, но и вы. Сначала мне казалось, что так я смогу защитить вас, уберечь от верной гибели, которую влекла за собой война с землянами. Собственно, на этом желании меня и подловили особисты.
Но теперь мне кажется, что я просто бессознательно хотел мести за то, что вы когда‑то отвернулись от меня. Хотя вы меня не предавали. А я поступил как ревнивая девчонка и совершил настоящую подлость в отношении вас. Пусть даже в мыслях. Но все равно это было чудовищно. Увы, сразу я этого не понял. Иногда мне кажется — лучше бы я и не поднимался к вам на борт. Но вот парадокс — именно на «Атридесе» я нашел то, чего мне недоставало внизу.
Меня вылечили от ненависти вы и ваш экипаж. Я понял, что не одинок в этом мире. Готов идти за вами. И, главное, верить в то, что вы‑то никогда не толкнете меня на бесчестье.
Отчего я пошел на сделку с совестью? Наверное, это была обычная трусость. И еще, повторяю, я не понимал, для чего живу. Поэтому я и не смог признаться вам сразу в том, что вел двойную игру. А страшнее всего, что теперь, когда я стал другим, мне вдвойне мучительно говорить вам об этом. Даже в письме. А в глаза — просто невозможно. Я представляю себе, как вы на меня посмотрите. А вы можете убить взглядом, когда на самом деле хотите всего лишь слегка упрекнуть.
Я заново родился, встретив Кенди. Я стал другим, я избавился от злобы. У меня все хорошо. Но именно поэтому я не смогу остаться в вашем экипаже, когда война закончится. Обидно, потому что это лучший экипаж в моей жизни и, наверное, лучший экипаж Солнечной. Но иначе нельзя. Оглядываясь назад, я понимаю, что вину мою не загладить ничем. Даже если вы скажете, что все нормально, — я себя никогда не прощу. И сделанное мной (точнее, не сделанное) никоим образом не умаляет моей вины перед вами. Никогда не думал, что человека может до такой степени заесть совесть.
Написал это и почувствовал, что очистился. Мне всегда нравилось плакаться вам и жаловаться, вы уж простите. Теперь у меня есть Кенди, и я жалуюсь ей. Знаете, иногда мне кажется, что она ваша дочь. Вы очень с ней похожи в чем‑то. А может, все из‑за того, что мы оба — и я, и она — ваши воспитанники. И в том, что мы полюбили друг друга, есть что‑то и от вашего большого сердца. Как обидно, что я не смог взять от вас самое главное — умение быть верным себе. Я себе изменил и совершил ужасную ошибку. Не могу ее забыть. И поэтому ухожу.
Надеюсь, Кенди поймет меня, я ей тоже собираюсь оставить письмо. Пусть хотя бы поймет. Простить меня она не сможет. Ей нравится флот, нравится летать, нравитесь вы, наконец. Это ее жизнь. Жизнь, которую я мог оборвать. Вы позаботьтесь о ней, пожалуйста. Я знаю, ей будет поначалу тяжело. Конечно, я мог бы смолчать. Но я больше не могу — либо скину камень с души, либо сойду с ума. Память о совершенном и так уже меня доводит до исступления. Я просто обязан рассказать тем, кто мне дороже всех на свете, о том, как я предал их.
Только вот сделать это лицом к лицу... Нет сил.
За все надо платить, да, учитель? Вы‑то это знаете. Поэтому никогда не идете поперек совести. И мешаете делать это другим. Вы много лет учили меня думать раньше, чем делать. Помню эту вашу фразу: «Прежде, чем совершить ошибку, подумай, не окажется ли она для тебя роковой». К сожалению, я плохо выучил урок. Как жаль.
Как обидно, что Кенди — астронавт до мозга костей. Ее любовь ко мне велика, но девочка не знает и не хочет знать другой жизни. На днях она мне это очень доходчиво объяснила. А я ведь плюнул в самое главное, на чем эта жизнь держится. Экипаж — семья, а у меня был за пазухой камень. И то, что он оказался жутко тяжелым, не искупит моей вины.
И все‑таки я счастлив. Я узнал, ради чего на самом деле стоит жить. Оказывается, это так просто — ..."
Текст обрывался. Рашен повертел кусок ткани в руках, но больше не увидел ни слова. Видимо, Эндрю не успел написать, в чем же смысл жизни. Просто не успел.
— Возьмите платок, драйвер, — раздался откуда‑то издали голос Боровского. — Ну, что там?
Рашен нашарил протянутый ему платок, утер слезы, высморкался, аккуратно сложил письмо и спрятал его за пазуху.
— Лучший экипаж Солнечной... — тихо произнес он.
— Это он про нас? Ну правильно, — кивнул Боровский. — А что там еще?
— Завещание, — сказал Рашен, поднимая глаза. — И вы его, господа, не видели. Ага?
— Опять русские заморочки, — вздохнул Боровский. — Абрам! Вставай. Пошли‑ка, брат, на процедуру.
— И скажите Ди Ланца, что этого письма не было, — приказным тоном, очень напоминающим его былые манеры, заявил адмирал. — Жан‑Поль, выясни, кто еще из техников в курсе, и тоже прикажи забыть. Откровенно говоря, пристрелил бы всех, чтобы не было утечки, да, видно, стар уже...
— Выздоравливает, — объяснил Боровский удивленно вытаращившемуся на адмирала Файну. — Да что такое, драйвер? Почему секретность? Ну хотя бы в общих чертах?
— И тебя убил бы... — прокряхтел Рашен, с видимым трудом поднимаясь на ноги и разгибая спину.
— Будет жить! — радостно воскликнул Боровский. — Таков мой диагноз. Ох, драйвер, как я рад! А то вы меня просто достали этим своим нытьем...
— Я тебя еще битьем достану, — пообещал Рашен. — Ну, идите, вояки, на вечернюю клизму.
— Вам оставить? — ехидно спросил Боровский.
— И побольше, — кивнул Рашен, повернулся и зашагал в ту сторону, где Ива спустилась к краю воды и присела на теплый от солнца бетон.
— Лучший экипаж Солнечной... — пробормотал он себе под нос. — Лучший экипаж Солнечной... Да, Andrey, так и есть на самом деле. И ты, глупышка, был в нем совсем не последний человек. Ох, как жаль...

* * *

Ива улыбнулась адмиралу навстречу мягкой, чуть рассеянной улыбкой. Рашен сел рядом и понуро уставился в воду.
— Вещи собрала? — буркнул адмирал. — Когда прилетит Фил, у тебя будет совсем немного времени.
— Времени... — задумчиво протянула Ива. — А хорошая у нас радиационная защита, правда?
Адмирал непонимающе уставился на нее.
— Уж какая есть, — пробормотал он. — Внешнюю обшивку теперь отодрать придется и захоронить. И чем скорее, тем лучше. Ужас, сколько работы, проще весь корабль выкинуть. Ты видела, как излучает?
— Я все думаю об Эндрю, — объяснила Ива. — Какую дозу он получил, как вам кажется?
— Где? — осторожно спросил Рашен, машинально отодвигаясь. Адмирал, конечно, привык иметь дело с нервными расстройствами у членов экипажа, но откровенных сумасшедших до сих пор стеснялся. «Бедная девочка, — подумал он. — Вот и тебя война достала. Зацепила по самому больному месту. Как жаль». — Где получил?
— В лапе, — сказала Ива, тыча пальцем в сторону корабля. И снова улыбнулась, застенчиво и как бы виновато.
Рашен обернулся настолько резко, насколько позволяло здоровье. Громада «Тушканчика» выглядела сейчас очень странно. Вместо мощной обтекаемой кормы в задней части судна красовался распустившийся бутон. Это торчали во все стороны «лапы» — консоли, еще сутки назад державшие мертвой хваткой реакторный отсек.
— У него был такой голос, когда он прощался... Вы не заметили, шеф? Он будто бы шел или лез куда‑то. Знаете, я весь день сегодня просидела над схемой корабля. В реакторном есть пазухи, по которым можно выбраться прямо к лапам. А в самих лапах тоже ведь шахты...
«Эндрю работал в тяжелом скафандре, — вспомнил Рашен. — Неповоротливая штука, но зато всюду свинец. Так... Что там еще? Термозащита в четыре слоя. Экзоскелет. С какой скоростью он мог двигаться? В училище мы пробовали бегать в таких скафандрах. У меня не вышло. А какой ширины кабельная шахта в лапе? Секундочку... Интересно, кто из нас более псих, я или Кенди?»
— Вы здорово с ним поссорились? — спросил он.
— Я идиотка, — сказала Ива. — Ну, дура я была, и все тут. Я просто никак не могла понять, что мы очень разные, и... Ну, у него есть право быть таким, какой он есть. Вот... А он, по‑моему, насмерть обиделся.
— Насмерть... — эхом повторил адмирал, размышляя. — Насмерть...
— Дура я была, так что ж мне теперь, застрелиться?! Не понимала я, что он такой ранимый...
— Угу...
— Чего «угу»?! — злобно выпалила Ива, забывая, что Рашен какой‑никакой, а все‑таки трехзвездный адмирал.
— Я говорю — мальчик всегда особенно быстро соображал в критических ситуациях, — объяснил Рашен. Адмирал поднялся на ноги, упер руки в бока и нахмурился. Ива тоже встала.
— А еще у него инстинкт самосохранения просто зверский, — продолжал думать вслух Рашен, не замечая, что говорит об Эндрю уже в настоящем времени, будто тот и не мертв вовсе.
— А‑а...
— Бэ! — адмирал потянул из воротника микрофон. — А ты, Иветта, на самом деле редкостная дура. Будь я тебе отцом, всыпал бы по первое число! Завела себе мужика с богатым прошлым — так береги его! А этот... Откуда он только взялся на мою голову, отставной сумасшедший и бывший уголовник! Где мне его теперь искать, а?! Тонкая и ранимая натура, чтоб ему ни дна, ни покрышки... А если он загнулся там? Сутки же прошли уже!
Ива надулась, сунула руки в карманы и демонстративно встала к адмиралу спиной.
— Боровский! — рявкнул адмирал в микрофон. — Внимание! Всех, кто может стоять на ногах, поднимай немедленно! И в корму! Обшарить все закоулки, где может поместиться человек! В каждую дырку заглянуть! Вдруг он сознание потерял, или что еще... Обязательно в лапах посмотри, может, он там валяется!
— Кто?! — обалдело спросил Боровский.
— Да лейтенант Вернер, мать его!!! — заорал Рашен.
Некоторое время Боровский молчал, осмысливая происходящее.
— Это, конечно, совершенно не мое дело, — начал он, — но мне кажется...
— Вы‑пол‑нять! — пролаял Рашен и переключился на другую волну. Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы привести нервы в порядок, и сказал уже гораздо спокойнее:
— Успенский вызывает де Вилье. Ответьте, Виктор. Срочное дело.
— Ну? — отозвался староста.
— У вас там моих людей случаем нет?
— Пока что не видел. А хорошая идея! — обрадовался де Вилье. — Я как раз думаю, чего они у вас в лагере без дела болтаются. А мне...
— Виктор, я серьезно.
— Да вроде нет.
— А не замечали никого?
— Что, дезертиры?
— Не совсем. Просто мог уйти погулять один деятель. Вы его помните, Andrey. Лохматый такой, с хвостом.
— И с рогами... Нет, командир, не было его здесь.
— А где доктор Ллойд?
— Да вечером еще сел на свою таратайку и в Новгород укатил. Резко так, я даже удивился. Вроде какая‑то идея его осенила. Сами понимаете — ученый, что с него возьмешь...
— Та‑ак... — протянул Рашен. — Ну, спасибо, Виктор.
— Людей‑то дадите?
— Да какие это люди — так, инвалидная команда. Не могу пока, болеют все. До свидания.
Ива, поджав губы, прохаживалась вдоль берега туда‑сюда. Рация у нее в кармане тихо бурчала на разные голоса. Это дежурная вахта, облачившись в скафандры, чтобы не подцепить лишний рентген, прочесывала корму «Тушканчика».
— Новгород... — вздохнул адмирал. — Не поеду. Надоело мне здесь.
— Что так? — сухо поинтересовалась Ива.
— Не знаю. Противные какие‑то места.
— Совесть мучает? — невесело усмехнулась Ива.
— Да с чего ты взяла? — окрысился адмирал. — Кто ты вообще такая?! Нет у меня совести и не было никогда! Я адмирал, ясно?!
Он повернулся и, спотыкаясь, зашагал к лагерю, что‑то злобно бормоча себе под нос. Остановился на полпути и через плечо бросил на Иву сумрачный взгляд.
— Ты за ним поедешь! — крикнул он. — Именно ты! Как подлечишься, тут же бери катер и лети! Сама его прошляпила, сама и ищи теперь! Все! И отстаньте вы от меня со своими проблемами! Задолбали! Вот, читай! Наслаждайся! — он швырнул под ноги густо исписанную белую тряпку. — Ранимый он, видите ли... Да он просто дурак! И‑ди‑от! Невр‑р‑растеник!!!
Ива вынула руки из карманов и почти бегом кинулась подбирать письмо.
— "Лучший экипаж Солнечной! " — разорялся вдалеке адмирал. — Негодяи! Кровопийцы! Смерти моей хотите, да?!
Когда Ива дочитала письмо до конца, фигура адмирала уже давно затерялась среди лагерных палаток. Но все равно слышно было, как он там орет на подчиненных. И голос его отчего‑то показался Иве уже не таким злобным, как несколько минут назад.
— Ее любовь ко мне велика... — негромко повторила Ива строку из письма. — Милый Энди! Ты сам не знаешь, как ты прав...

Москва, 1997‑1998 

Словарь и именной указатель

АТРИДЕС, ПОЛ  — он же Император Пол Муад‑Диб. Гениальный провидец. Род. во II в. 11 тысячелетия на планете Келадан. В возрасте 15 лет вместе с родителями переехал на Арракис (Дюна), где и прожил большую часть жизни. В ходе борьбы родовых кланов за контроль над разработками «спайса» (многофункциональный наркотик, важный элемент системы дальней навигации) А. одержал внушительную победу и провозгласил себя Императором. Развязал тотальный джихад — религиозную войну, в ходе которой полностью овладел заселенной людьми частью Вселенной и насильственно установил в ней мир. Известен также как Махди (Пророк). При вступлении в племя фрименов получил имена Узул и Пол Муад‑Диб. «Муад‑Диб» в одном из вариантов перевода с языка чакобса — кенгуровая мышь, арракинский пустынный тушканчик. Этим объясняется фривольная трактовка имени А. экипажем СБК‑100 «Пол Атридес». Подробнее об А. см.: Ф. Херберт, «Дюна» и др. Экранный образ А. — Кайл Маклахлан (Kyle McLahlan).

ATTACK FORCE  — группа F (рабочее название образовано прочтением сочетания букв AF). Усиленная бригада планетолетов, работающая на перехвате внутри Солнечной и блокаде поверхностей. Тактико‑технические характеристики бригады обусловили ее обозначение в документах Адмиралтейства. Перед второй марсианской кампанией AF была расширена за счет придания ей нескольких БМК‑105 (см. МЕГАДЕСТРОЕР). Число боевых единиц AF никогда не превышало 50. За годы первой марсианской кампании AF из‑за неграмотного руководства и навязывания бригаде несвойственных ей бомбардировочных функций потеряла экипажи 28 средних и 31 легкого судов. Характерные черты поздней тактики AF — точечное нанесение ударов, склонность к ведению боя при условии огневого преимущества, как следствие — феноменально быстрая перегруппировка сил. Во второй марсианской кампании AF сохранила все до единого экипажи, за исключением частичных потерь в результате диверсии на призовом ББК‑103 «Энтерпрайз».

БЭТТЛШИП  — здесь: тяжелый планетолет, космическое боевое судно, обладающее значительной огневой мощью, т.н. ББК (большой боевой корабль). Предназначен для огневого прикрытия десантных операций, свободного крейсирования, уничтожения малых, средних и больших кораблей. Полностью монтируется только на орбитальных верфях. Обычно эскортируется группой скаутов и файтеров среднего радиуса действия, для которых служит ремонтно‑снабжающей базой. Неаэродинамичен, свободно маневрирует только в безвоздушном пространстве. В дни описываемых событий Б. относились в основном к модернизированной серии 104, обладающей усиленным вооружением и фактически неограниченным в пределах Солнечной запасом хода.

ВИГГИН, ЭНДРЮ (Эндер) — командующий военно‑космическими силами Земли в период боев с расой «жукеров». Прошел обучение в раннем детстве, руководил экипажами, набранными из подростков. Будучи уверен, что сдает выпускной экзамен на симуляторе, на самом деле дистанционно управлял реальным сражением, одержав решающую победу над врагом. Подробнее о В. см.: Орсон Скотт Кард, «Игра Эндера», «Голос тех, кого нет».

ГОРБОВСКИ (Горбовский), ЛЕОНИД — командир десантного звездолета, Следопыт, позднее член Комкона‑1 и Мирового Совета, эксперт по поиску следов деятельности внеземного разума. Один из самых уважаемых лидеров мирового сообщества XXII в. Подробнее о Г. см.: А.Стругацкий, Б.Стругацкий, «Полдень, XXII век», «Далекая Радуга», «Малыш», «Волны гасят ветер» и др. Самую полную информацию о жизни и деятельности Г. содержат специальные исследования группы «Людены», неоднократно публиковавшиеся в качестве справочного материала к позднейшим изданиям Стругацких.

ГОРДОН, ДЖОН  — ветеран Второй мировой войны, мелкий клерк. Помимо своей воли вступил в контакт с человеком из отдаленного будущего, разработавшим систему темпоральных путешествий. В результате замещения разумов оказался в теле принца крупной псевдомонархической державы, объединяющей несколько обитаемых миров. Владея минимумом информации о происходящем вокруг, попал в центр военного конфликта. Проявив чудеса мужества и находчивости, сумел достойно выступить от лица принца и обеспечить победу своих войск. Затем был возвращен в свое время и собственное тело, но вскоре перенесен в будущее вновь, уже в истинном обличье. Принимал активное участие в последующих боевых действиях, обеспечивших прочный мир. Подробнее о Г. см.: Э. Гамильтон, «Звездные короли», «Возвращение на звезды».

ДЕКАРД, РИК  — отставной полицейский, блейдраннер (охотник за андроидами, работающий за премиальные). Занимался отстрелом нелегально проникающих на Землю искусственных людей («репликантов»). Наиболее известен охотой, состоявшейся в 2019 г., когда мишенью Д. стали четверо репликантов серии Нексус‑6. В ходе силового перехвата Д. не только подвергался смертельной опасности, но и был вынужден решать серьезнейшие нравственные проблемы. Подробнее о Д. см.: Ф. К. Дик, «Снятся ли андроидам электрические овцы» или х/ф Р. Скотта «Бегущий по лезвию» (Bladerunner), представляющие различные (фактически полярные) трактовки событий. Экранное воплощение Д. — Хэррисон Форд (Harrison Ford).

ДЕСТРОЕР  — здесь: планетолет классом ниже круизера, эскадренный средний боевой корабль, т.н. СБК, он же «девятка». Универсальное истребительно‑штурмовое судно. Обычно работает в звеньях по 3. Д. аэродинамичен, способен осуществлять взлет и посадку на поверхность, несет значительное ракетно‑артиллерийское вооружение. Дестроеры серий с 90 по 99 активно использовались как Землей, так и Марсом.

динАЛЬТ, ЯЗОН  — профессиональный игрок, обязанный успехом значительным экстрасенсорным способностям. Однажды согласился играть на чужие деньги с последующим дележом выигрыша. Спасаясь от проигравших, бежал вместе с человеком, делавшим ставку. Оказался на планете Пирр, известной невыносимыми для жизни условиями (двойная гравитация, враждебно настроенный животный мир, ядовитая флора). Выигранные деньги предназначались на закупку вооружений для борьбы с окружающей средой. В силу незаурядного интеллекта и организаторских способностей Д. не только выжил на Пирре, но и радикальным образом переломил образ жизни аборигенов, что привело к снижению давления биосферы на поселение людей. Позднее Д. сколотил из пиррян группу наемников и, возглавив ее, принял участие в ряде авантюрных экспедиций. Подробнее о Д. см.: Г.Гаррисон, «Неукротимая планета», «Специалист по этике», «Конные варвары» и др. (серия «Death World»).

ДРАЙВЕР  — неофициальная характеристика, то же — уважительная форма неформального обращения к капитану на флоте. Подразумевает высокую компетентность и способность хладнокровно противостоять обстоятельствам непреодолимой силы. Наиболее полный разбор понятия «драйвер» см.: В. Конецкий, «Вытрезвитель мифов».

ЗАВАРУХА  — жаргонное обобщенное название группы взаимосвязанных локальных войн на этнической и религиозной почве, проходивших в 1‑й половине XXI в. на территории Европы, в Средиземноморье, зоне Персидского залива, а также в азиатской части России. Официальный термин — «Третья Мировая война».

КРАШЕР  — здесь: сверхтяжелый планетолет, космическое бомбардировочное судно, т.н. ББК (большой боевой корабль). Проект К. разработан по заказу Адмиралтейства непосредственно к первой марсианской кампании ввиду необходимости иметь классический бомбардировщик для работы по поверхности. К. предназначен для подавления огневых точек и мобильных сил противника на поверхности, огневого прикрытия десантных операций. Способен наносить ракетно‑бомбовые и орудийные удары по большим площадям. Монтируется только на орбитальных верфях. Малоподвижен, к входу в атмосферу не приспособлен. Обычно нуждается в прикрытии от вражеских файтеров (см. ФАЙТЕР). Как правило, эскортируется группой скаутов и файтеров и несколькими дестроерами. В описываемый период времени земной флот насчитывал не более 5 К. серии 107, все они были разукомплектованы и готовились к реконструкции в коммерческие грузовые суда.

КРУИЗЕР  — здесь: средний планетолет, космическое боевое судно, обладающее значительной огневой мощью, т.н. СБК (средний боевой корабль), он же «сотка». Предназначен для прикрытия и поддержки ББК, операций перехвата, свободного крейсирования, патрульной службы, уничтожения малых и средних кораблей. В силу относительно небольших размеров поддается монтажу на поверхностных верфях. Аэродинамичен, маневренен, обладает уникальной разгонной и тормозной динамикой, способен осуществлять взлет‑посадку на поверхность без внешней топопривязки. В дни описываемых событий К. относились, как правило, к «продвинутой» серии 100 и составляли ударное ядро группы F. В силу исключительных ходовых качеств К. именно на корабле такого типа (СБК‑100 «Пол Атридес») держал флаг адмирал О. Успенский.

МЕГАДЕСТРОЕР  — сверхтяжелый боевой планетолет, большой многофункциональный корабль, т.н. БМК. Способен решать любые боевые задачи, не требующие входа в атмосферу. Мобильная база файтеров и скаутов, танкер‑арсенал, бомбардировщик, космический форт, штабное судно. Трудноуязвим с поверхности, практически неуязвим в открытом космосе. Монтируется только на орбитальных верфях, не приспособлен к посадке на поверхность. В составе группы F на описываемый период времени числилось только два М. серии 105, один из которых использовался как мобильный штаб.

НОСТРАДАМУС, МИШЕЛЬ  — французский медик, астроном, астролог, алхимик. Гениальный предсказатель. Род. 14. 11. 1503 г. Происходит из древнего еврейского рода Иссахар, представителям которого приписывался особый пророческий дар. Доктор медицины, доцент кафедры мед. факультета университета Монпелье. Первая инспирация осенила Н. при сожжении им оккультных писаний. Своим даром предвидения Н. апеллировал к богу. Астрономические расчеты и астрологические выкладки служили ему подтверждением этого дара. После издания в 1555 г. первой серии пророческих центурий приглашен ко двору Генриха II. Неоднократно консультировал царствующих особ. С 1590 г. лейб‑медик Карла IX. Предсказал дату собственной кончины. Пророческий труд Н. содержит 12 центурий, 2 предисловия и 141 предсказание. Дешифровка текста затруднена тем, что Н. разорвал цепь исторической последовательности центурий. Согласно посланию Н. сыну Цезарю, существует «Наследное слово» (ключ), с помощью которого последовательность может быть восстановлена. Реконструкция хронологии центурий так и не была завершена. Подавляющее большинство предсказаний Н. сбылось. В частности, Н. детально описал реальное течение событий Заварухи и в общих чертах — Полуночи.

ПИРКС  — навигатор торгового флота. Известен уникальной психической устойчивостью в сочетании с тягой к нестандартным и эффективным решениям. Обладал колоссальным потенциалом выживания в ситуациях критической нагрузки на психику. Неоднократно проявлял эти качества при выполнении несвойственных профессии обязанностей. Подробнее о П. см.: Ст.Лем, «Рассказы о пилоте Пирксе».

ПОЛНОЧЬ  — жаргонное обобщенное название глобальной ядерной войны, начавшейся в 2400 г., и последующих событий. Толчком к развитию П. послужила азиатская вооруженная экспансия из‑за Урала в европейскую часть континента. Основным деструктивным следствием П. стала затянувшаяся на десятилетие «ядерная зима», вырождение биосферы и вымирание 90‑95% человечества.

РАБОЧАЯ ЗОНА  — на боевых судах классом от дестроера и выше — зона, в которой поддерживается искусственная гравитация.

РАЗГРУЖЕННАЯ ЗОНА  — любая внутренняя часть корабля, подверженная невесомости.

РИПЛИ, ХЕЛЕН  — лейтенант, помощник командира буксира «Ностромо». Приняв сигнал бедствия с планеты ЛБ‑426, «Ностромо» обнаружил на поверхности неземной звездолет и яйца‑инкубаторы с зародышами агрессивных чужих. В результате контакта из всего экипажа «Ностромо» выжила только Р. Взорвав буксир, Р. спаслась на аварийном модуле и 57 лет пробыла в анабиозе, дрейфуя к Земле. Поскольку за это время на ЛБ‑426 успели образовать земную колонию, отчет Р. был признан неадекватным, и Р., лишенная звания и квалификации, работала оператором погрузчика в портовых доках. На условии восстановления в правах стала экспертом спасательной экспедиции на ЛБ‑426, когда связь с колонистами была внезапно утеряна. Высадилась на ЛБ‑426 в составе экипажа десантника‑разведчика «Сулако». После столкновения с чужими на корабль помимо Р. вернулись только два человека и андроид. Проникшая на борт и позднее уничтоженная Р. матка чужих успела сбросить несколько яиц, и атака эмбриононосителей вызвала неполадки на корабле. Автоматически отстреленный аварийный модуль приводнился на Фьурине‑161, где Р. позднее совершила акт самоубийства. Подробнее о Р. см.: х/ф «Чужой», «Чужие», и так далее, а также и литературные версии сценария. Экранный образ Р. — Сигурни Уивер (Sigourney Weaver).

РОКАННОН, ГАВЕРЭЛЬ  — ученый‑этнограф, специалист по культурам высокоразумных существ. Руководитель первой этнографической экспедиции на Фомальгаут‑2 (позднее Роканнон) в 321 г. (летосчисление Лиги Всех Миров). В результате нападения враждебных Лиге сил потерял весь состав экспедиции. Вместе с дружественными аборигенами совершил марш по неисследованным землям, обнаружил секретную базу повстанцев и навел на нее бомбардировщики Лиги. Остался жить в селении Брейгна, где и умер ок. 329 г. Подробнее о Р. см.: У. ле Гуин, «Мир Роканнона».

СЕТЬ  — здесь: глобальная земная система интерактивной коммуникации.

«СИНАГОГА, БЕСПЛОДНАЯ...»  — Рашен цитирует катрен 8, 96 Нострадамуса, предсказывающий образование государства Израиль и обострение ситуации на Ближнем Востоке. Полный текст 8, 96 в русском переводе звучит примерно так:

«Синагога, бесплодная и бесполезная,
Найдет приют в стране неверных.
Ей угрожает преследованием дочь Вавилона,
Которой надлежит обрезать ей крылья».

СИСТЕРШИП  — судно, полностью идентичное по конструкции другому судну. Как правило, два С. закладываются на верфях параллельно.

СКАЙУОКЕР, ЛЮК  — пилот истребителя, рыцарь джедай, активный участник, позднее — один из лидеров повстанческого движения в годы правления Императора Палпатина. Сын А. Скайуокера, более известного как Дарт Вейдер. Участник диверсионных рейдов на первую и вторую Звезды Смерти. Подробнее о С. см. «Звездные войны» эпизоды 4, 5, 6, литературные версии сценариев и их сиквелы. Экранное воплощение — Марк Хэммил (Mark Hammil).

СКАУТ  — здесь: легкий планетолет, боевой разведывательно‑дозорный корабль, т.н. БРДК, он же «восьмерка». Лишен вооружения, обладает исключительной маневренностью, разгонной и тормозной динамикой, большим запасом хода. Предназначен для оптической и электронной тактической разведки. Лишен аварийных модулей. Аэродинамичен, способен осуществлять взлет и посадку на поверхность, в том числе и на планеты с атмосферами. Часто придается в эскорт крашеров, мегадестроеров, бэттлшипов. Разведка группы F насчитывала до 10 С. серии 88.

СОБРАНИЕ АКЦИОНЕРОВ  — здесь: ежегодная глобальная телеконференция с участием всех держателей акций, т. е. дееспособных землян.

СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ  — здесь: выборный орган верховной исполнительной власти на Земле.

СОЛО, ХЭН  — пилот грузового судна, профессиональный контрабандист. Волею случая оказался втянут в конфликт с Галактической Империей на стороне повстанцев. Участник диверсионных рейдов на первую и вторую Звезды Смерти (во второй раз — лидер наземной группы). Близкий друг Л. Скайуокера. Возлюбленный принцессы Леи (она же сенатор Лея Органа, Альдебаран). Подробнее о С. см.: «Звездные войны» эпизоды 4, 5, 6, литературные версии и их сиквелы. Экранное воплощение — Хэррисон Форд (Harrison Ford).

СТАРК, ЭРИК ДЖОН  — воин‑наемник, исследователь. В ходе спасательной экспедиции на планете Скэйт невольно оказался втянут в процесс коренной перестройки устройства жизни на планете. Стал одним из предводителей местного революционного восстания. Подробнее о С. см.: Ли Бреккетт, «Рыжая звезда» и др.

ТУШКАНЧИК  — жаргонный вариант названия СБК‑100 «Пол Атридес». Детально о происхождении названия см. АТРИДЕС, ПОЛ.

ФАЙТЕР  — здесь: истребитель, легкий планетолет, космическое боевое судно, т.н. МБК (малый боевой корабль). Вооружение ракетно‑торпедное и артиллерийское. Трудноуязвим в силу малого размера и высокой маневренности. Предназначен для повреждения и уничтожения кораблей любого типа. Способен выполнять штурмовку поверхности. Аварийные модули отсутствуют. Ф. действует обычно в составе эскадрилий по 10 и более однотипных судов. Часто придается в эскорт крашера, мегадестроера, бэттлшипа. Группа F в первую марсианскую кампанию была укомплектована двумя эскадрильями Ф. серии 75. Однако в ходе боевых действий была доказана относительно малая эффективность Ф. на перехвате и в патрульных операциях. Позже адмирал О. Успенский передал свои Ф. для эскортирования десантного и бомбардировочного флота.

фон РЕЙ, ЛОК  — навигатор‑любитель, выходец из рода торговцев, обладающего большим влиянием в федерации Плеяд. Род. на планете Арк в 3148 г. Участник жестокой конкурентной борьбы фон Реев с «Ред‑Шифт Лимитед» за обладание коммерческими объемами «иллириона» (супергорючее, элемент тяжелее N 300 по таблице Менделеева). Производство собственных иллирионовых двигателей сулило федерации Плеяд свободу от диктата Земли и «Ред‑Шифт». В критической ситуации Р. пошел на рискованный эксперимент. В 3172 г. на парусном звездолете «РУХ» стартовал с космодрома Геенны‑3 (созвездие Дракона, Тритон), вышел к точке рождения Новой и прошел сквозь взрыв, зачерпнув парусами образующийся в тороидальной структуре Новой иллирион. Поскольку судно управлялось через прямой контакт с нервной системой навигаторов, приближение к месту рождения Новой грозило экипажу потерей зрения. В последний момент Р. принудительно отключил навигаторов от сенсоров корабля и пилотировал «РУХ» в одиночку. Р. добыл семь тонн иллириона, достиг своей цели и ослеп. Подробнее о Р. см.: С. Дилэйни, «Нова».

ЧУЖИЕ  — обобщенное название инопланетного разума. Как правило, используется в негативном контексте.

ШВОРЦ  — пародийный вариант Силы в комедии Мела Брукса «Spaceballs».

ЭНСИН  — воинское звание на флотах англоязычных стран. Соответствует русскому «мичман».